Крізь роки і відстані

Через годы и расстояния

(История любви в письмах и воспоминаниях)

Посвящается Л. И. Т.

Как-то совершенно неожиданно и незаметно прошла эпоха писем. Мне очень жаль, что такое произошло, хотя это, видимо, вполне закономерный процесс в истории человеческого развития. Старые письма… Сколько их выброшено на мусорники и сожжено – этих свидетелей и хранителей судеб людей: их радостей и страданий. В них история страны, написанная миллионами авторов…

Наткнёшься, бывает, случайно на старое письмо, прочтёшь его и вернёшься на время в далёкое прошлое; нахлынут воспоминания, которые хочется разделить с участниками тех событий, да часто бывает не с кем.

Так случилось и с Ивановым…

За окном моросил мелкий въедливый осенний дождь. На улице было сыро и пусто. На поверхности дороги, изъеденной морщинами ручейков, блестело бледное серое небо. В комнате довольно холодно. Укутавшись в меховую куртку и надев на постоянно мёрзнущие ноги валенки, у окна в кресле - качалке устроился седой старик. Вокруг него разложены пожелтевшие от времени фотографии, рядом с ними лежат связанные серым ворсистым шпагатом стопки писем в выцветших конвертах. Этот седой старик – Владимир Петрович Иванов. Он в очередной раз решил перебрать старые фотографии и письма в надежде найти всё-таки два таинственно исчезнувших письма. Одно его собственное, написанное родителям в студенческие годы весной 1961 года. Адрес на конверте написала красивым «женским» почерком его однокурсница Лариса Ткаченко, что вызвало тогда у мамы большой переполох. А второе – из армии - от Володи Омельченко с рассказом о несостоявшейся свадьбе их сослуживца Славы Ивасенко и дочери командира части Светы Студентовой. Речь о том, что Ивасенко, совершил очень неблаговидный поступок: сбежал ночью накануне свадьбы. И куда они могли деться, эти письма?..

В его руках оказался групповой снимок, и он тут же забыл о цели своего поиска… Это было в Закарпатье, но где именно? Экскурсия в Мукачево? Или в Ужгород? Его на снимке не было… «Не хочу своим видом портить людям фотографию», - ответил он тогда девушке в красной курточке и красных брючках, которая приглашала, скорее даже попросила его сфотографироваться. Он, помнится, помог ей тогда переступить лужицу, она ласково и с сожалением улыбнулась: «Ну, что Вы! Пойдёмте!» Не пошёл, стоял в стороне и подумал, что эту улыбку в свой адрес он как будто уже видел.

Вот она стоит. Серьёзный вид, скорее даже грустный. Больше никого Иванов здесь не помнил. Нет - нет! Вот ещё знакомое лицо: молодой симпатичный шатен. Он энергично ухаживал за девушкой. Как выяснилось многие годы спустя, она стеснялась общества этого симпатичного настойчивого молодого человека, не хотела, чтобы Владимир Петрович видел их вместе. Иванов тогда ещё не знал, что сможет полюбить эту девушку до беспамятства. И очень скоро!

Золотой октябрь, старинный замок и…

Прекрасная незнакомка

Случилось это в прошлом веке, почти тридцать лет назад. В.П. Иванов работал в Днепропетровском металлургическом институте в научно- исследовательской части. В конце сентября ему позвонили из профкома и сообщили о выделенной путёвке в санаторий «Карпаты». Дорога до Закарпатья была долгой. Поезд до Киева, затем до Львова, а оттуда до санатория автобусом. Высаживая Иванова на остановке у станции «Карпаты», водитель объяснил, что до санатория надо подняться на гору. Шедший навстречу мужчина рассказал, что можно подождать автобус, который обычно спускается на станцию к приходу электричек. Ждать Иванов не стал, так как приближался вечер, а потихоньку пошёл по дороге вверх к корпусам санатория.

Административный корпус находился в замке, принадлежавшем ранее графу Шенборну. Оформив документы, Иванов отправился в свой корпус. Выйдя на аллею, огибающую пруд, он поравнялся с двумя молодыми женщинами. Одна из них говорила довольно громко и эмоционально (явно, чтобы её слышали), и он невольно услышал её монолог:

- Я здесь уже три дня и до сих пор не вышла замуж! Если в ближайшее время не выйду замуж, то уеду домой!

И уже обращаясь к Иванову, добавила:

- А Вы не хотите замуж? Если захотите, приходите сегодня на танцы…

Поняв суть сказанного, он улыбнулся «про себя», а вслух скромно поблагодарил за приглашение. Быстро, как это и бывает осенью в горах, опускались сумерки, и в зданиях кое-где зажглись огни. В санатории приближался ужин.

Устроившись в номере, Владимир вышел из своего высотного современного корпуса, слегка завидуя тем, кому повезло жить в романтическом, овеянном легендами замке, и направился в столовую. Поднялся на второй этаж, где собственно находилась столовая, получил место за диетстолом, поужинал, чем получилось, и отметил в меню заказ на следующий день. Кажется, здесь же на этаже был киноконцертный зал, а в просторном фойе первого этажа обычно проводились танцевальные вечера.

От долгой дороги гудела голова и чувствовалась усталость, так что сразу после ужина Иванов ушёл в свою комнату и лёг спать. Следующий день был уже полегче, и после ужина он остался посмотреть на танцы. Стоял в сторонке, рассматривал публику. Своих вчерашних случайных попутчиц он не запомнил, потому и не увидел их среди танцующих курортников. Так и не узнал он, удалось ли этой нетерпеливой даме побыстрее «выйти замуж». Скорее всего, всё-таки удалось. Утром следующего дня началась обычная санаторная жизнь. В столовой Иванов получил новое, теперь уже постоянное до конца срока, место за диетстолом. Немного посидев в очереди, попал на приём к врачу, от которого получил стандартный набор лечебных процедур: массаж, ванны, душ Шарко, электропроцедуры. Познакомился с соседом по комнате, и вся жизнь теперь потекла, подчиняясь санаторному распорядку. Он добросовестно посещал все процедуры – лечиться приехал, так что первая половина дня вплоть до обеда была занята. После обеда возвращался в номер. Подремав минут сорок, он вставал с плохим настроением (как обычно после сна), одевался в походную одежду и отправлялся на прогулку. За пару дней он обошёл всю территорию санатория и осмотрел все достопримечательности. Стояла великолепная Тютчевская осень. «Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора, - весь день стоит как бы хрустальный, и лучезарны вечера…»

Вокруг озера, в неподвижной зеркальной поверхности которого очаровательно отражался замок, медленно и чинно ходили отдыхающие. И всё больше парами. Иванов же гулял один. Вечное одиночество (даже в кругу людей), вызванное недоверием к людям, их недоброжелательностью, сделали его диким и нелюдимым мечтателем. Нельзя сказать, что был уж очень строгих правил - посматривал на женщин (ну, а кто на них не смотрит со времён Адама? От них всё зло и сладость!), а вот диковат и стеснительный – это было.

После смерти отца, которая потрясла Владимира, он стал значительно меньше пить, и это обстоятельство стало как-то вытеснять его из общества мужчин. Ему были неинтересны темы их разговоров, и они смотрели на него как-то подозрительно. В обществе же женщин - в основном сотрудниц - он стал чувствовать себя свободнее, мог увлечь их интересными рассказами, в том числе из собственной жизни, но при этом всё-таки считал, что женщинам он не нравится, стеснялся их и сближался трудно.

Возможно поэтому, иногда заглядывая на танцы, но стоял обычно в стороне, разглядывая публику, и недолго. Чаще же ходил в кино. Одним словом, ни с кем не познакомился («замуж не вышел»), потому поставил на этом крест и решил заняться рисованием. Бумагу и карандаши он привёз с собой, купил резинку в Сваляве и стал бродить вокруг замка, выбирая наиболее эффектный вид. Замок хорош со всех сторон, так он его и рисовал. Вот теперь на него стали обращать внимание женщины, но это, видимо, был простой интерес к рисунку и художнику. Так что Иванов окончательно успокоился по поводу знакомства и решил, что не «женится» ни за что и никогда.

Ходил Иванов со скучным видом. Хотя унылый вид с цыганской тоской в глазах – это его обычное состояние. Даже горничная с их этажа это заметила и, видимо, из сочувствия сказала ему как-то, что есть на их этаже симпатичная молодая женщина, которой он нравится. Это его удивило! Иванову казалось, что он очень редко нравился женщинам. Или он просто этого не понимал? Или не замечал? Как бы там ни было, это приятное сообщение прошло мимо, тем более, что он вроде бы и не встречал никаких молодых женщин на своём этаже. Вскоре после этого тихим солнечным днём он устроился на этюды с восточной стороны замка в парке, круто опускавшемся к железной дороге. День для конца октября выдался очень теплым и трогательно красивым («приятна мне твоя прощальная краса…»), и большинство курортников обосновалось в парке, тщетно пытаясь аккумулировать даровое тепло на вечер. В основном это были женщины, вернувшиеся с польского «толчка», который располагался на огороженном участке (пятачке), приблизительно в четверти часа ходьбы от санатория. Недалеко стояла небольшая группа женщин. Они с интересом рассматривали и живо обсуждали какие-то вещи, только что приобретённые на толчке. Среди них Иванов увидел молодую девушку в красной куртке и красных вельветовых брючках с причёской Аллы Пугачёвой. Она улыбнулась явно ему! И тут он вспомнил, что встречал её раньше, но, поскольку ему не нравилась Пугачёва, то и девчонка показалась молоденькой пигалицей. Однако сейчас что-то с ним произошло. Вечером этого же дня после ужина Владимир не остался, как всегда, в номере, а вернулся в вестибюль на танцы. Теперь он искал незнакомку в красном среди публики, но не находил. Однако через некоторое время девушка появилась в зале в сопровождении симпатичного молодого человека. Тот решительно обнял её за плечо, и они пошли танцевать. Иванову стало как-то неуютно от этого и даже досадно, он рассердился на себя за это и ушёл в свой номер.

На следующий день он поехал на экскурсию. Ту самую экскурсию, где незнакомка впервые заговорила с ним, предложила сфотографироваться, а он отказался. И снова на себя разозлился. К вечеру почувствовал недомогание: запершило горло, вроде повысилась температура. Он спустился в медпункт взять какое-нибудь лекарство. Медсестры на месте не оказалось, и он стал ждать на скамейке у кабинета. И тут появилась незнакомка. Выяснилось, что она тоже простужена и тоже пришла в медпункт за фурацилином для полоскания горла. Теперь это был совсем другой человек. Никак не «пигалица» в красных штанишках, а симпатичная молодая женщина, ей очень шли клетчатый пиджак и черная юбка, подчеркивающие стройность фигуры. Узнав, что медсестры нет, она остановилась возле зеркала, стала поправлять причёску, что-то обдумывая. Всё это время Иванов, не отрываясь, смотрел на неё. Вдруг незнакомка повернулась к нему и стала говорить. Видимо, от волнения голос её зазвучал глухо, с хрипотцой. Откашлявшись и преодолев смятение, она негромко предложила пойти на танцы.

Взгляд её блестящих глаз, наполненных мольбой и любовью, пронзил его, словно разряд молнии, и парализовал. В этот момент она была прекрасна!

- Но я не танцую, не умею танцевать, - ответил он, не узнавая своего голоса. - Да я тоже…послушаем музыку, пойдёмте!

Иванов не знал, что сказать и как-то неуклюже отказался, сославшись на болезнь. Незнакомка ушла. Её фигура и походка выражали сожаление. Иванов ненавидел себя. Что с ним происходит? Ведь это был шанс! Всю жизнь он был слишком застенчив и не уверен в себе, чтобы брать от жизни то, что ему, может быть, принадлежало по праву.

Он дождался медсестру, взял себе таблетки, а для незнакомки фурацилин и отнёс к её комнате. В двери оставил записочку с пожеланием скорейшего выздоровления и подписался «доктором Айболитом». В эту ночь он плохо спал. Всё думал о ней. Почему? Женщина как женщина… Симпатичная, конечно. Её взгляд!.. Совершенно её не зная, Иванов чувствовал к ней любовь, мгновенно и неожиданно сразившую его, - самую нежную любовь. Воспалённый мозг мазок за мазком рисовал картины: молодой человек, с которым она накануне танцевала, обнимает её...

Утром он уже думал только о ней. Ждал и искал возможности с ней встретиться. Его желание было настолько велико, что он встречал её то на аллее, ведущей в бальнеологический корпус, то по пути в столовую. Днём они встретились в актовом зале, где у телевизора собрались женщины, сочувствующие скромной и милой героине бразильской мелодрамы «Рабыня Изаура». Они устроились у входа вдали от телевизора, но его звуки всё равно мешали их беседе, поэтому поднялись в комнату Иванова. Тут, наконец, он узнал её имя – Люба. Она произнесла его с некоторым смущением:

- Видите, какое простое имя…

- Что Вы, у Вас замечательное имя! Любовь!

Люба, любовь – «…мы отдали ей дань безумства»

Срок путёвки Иванова заканчивался через несколько дней, а у Любы в запасе было ещё больше недели. Они условились переписываться, и он стал записывать её адрес. «До востребования» … Вообще-то это не должно было его удивлять, но в то же время это «До востребования» что-то отнимало у него, лишало какой-то неясной надежды. Надежды на что? Он тогда не понимал своего состояния и до сих пор не понимает.

Люба рассказала, что у неё две девочки. Это удивило Владимира, так как на его взгляд, она выглядела девчонкой. Надо сказать, что он никогда не разбирался в женщинах. Узнал, что в её семье живёт мама, а с Николаем – так звали мужа – они разводятся. Заявление на развод подала Люба по причине семейных неурядиц, произошедших по вине Николая. А тут как раз профсоюз выделил ей путёвку в санаторий, в Закарпатье. Люба в то время пребывала в угнетённом состоянии из-за неурядиц в семье. Всё рушится. А что после развода? И хотела от поездки отказаться. «Не будь дурой: не вздумай отказываться! Поезжай! И влюбись там!» - строго наказала председатель месткома. Люба быстро собралась и уехала.

Иванов записал адрес. В оставшиеся дни всё свободное время они старались быть вместе. Люба была простужена, и Владимир проявлял всяческое участие в её лечении. Приходил к ней в комнату, хотя её соседке по комнате он явно не нравился, приносил лекарства, предлагал поставить банки… Кроме того, сдал билет на обратный путь, купленный заранее, чтобы ещё хотя бы пару дней побыть рядом с Любой. И уже в санатории начал писать ей письма.

«Милая Любовь Иосифовна!

Я ещё не уехал (сдал билет), теперь ещё два дня смогу видеть Вас, если Вы того пожелаете и будете делать шаги навстречу, но мне уже хочется писать Вам письма. Вернее, мне хочется говорить с Вами, видеть Вас рядом. Мне кажется, нет, я знаю это наверняка, что наше общение принесло бы огромную радость нам обоим, так как у нас нынче велико влечение друг к другу. Быть может, у меня даже больше Вашего, хотя, конечно же, мне не ведома мера Ваших чувств. Просто мне кажется, что по природе своей мужчины увлекаются (если хотите – влюбляются) сильнее, и эта любовь несёт им страдания невероятные. Мне хочется верить, что Вы не из тех, кто может смеяться над чувствами других и холодно ликовать. А у Вас есть для этого повод: Вы, сами того не ведая, и, как Вы считали, симпатизируя мне без ответа, добились от меня признания. Но нет! Глаза не врут. Я уже говорил Вам, что наблюдал за Вами на втором этаже у кабинета медсестры. Какая- то неведомая сила удержала меня рядом с Вами, и я видел, что Вам не хотелось уходить, и понял, что попроси Вас остаться, – Вы бы остались со мной непременно. Может, я ошибаюсь? А когда Вы, постояв у зеркала, обернулись и произнесли: «Пойдёмте на танцы, музыку послушаем» (я теперь понимаю, чего Вам это стоило!), мне стало плохо. Ваши глаза - глаза женщины, которая полюбила, и голос сказали совсем другое и столько, что даже я – недотёпа - вдруг всё понял. Я понял, что потерял, не успев обрести. Мне действительно стало плохо: тоскливо, досадно от моей неуклюжести, и в то же время огромное чувство нежности по отношению к Вам захлестнуло меня. И вот эта нежность материализовалась в стакан фурацилина, а затем – в таблетки, которые Вам были не нужны. Я знаю – не нужны! Но нам нужны были встречи - эти маленькие островки тихого счастья в бурлящем мутном потоке жизни.

Простите слог и тем более почерк, так как всё это сказано мной на одном дыхании. Я в письмах обычно разговариваю; я не думаю, что писать, а пишу то, что думаю. Вот так, Любочка.

Жду Вас вечером в гости. Володя»

Иванов выпил с соседом по комнате - на прощанье. Тот взял гармошку и ушёл в комнату к своим знакомым на вечеринку. Люба в тот вечер перед отъездом Иванова в гости к нему не пришла.

Наступил день его отъезда. Шёл снег. Огромные пушистые снежинки с лёгким, едва уловимым шуршанием, опускались на землю, смешивались с песком и тут же таяли, образуя мутную слякоть. На душе у Иванова было пасмурно. Люба пришла его проводить, они спустились на станцию и остановились у края платформы. Разговаривать ни о чём не хотелось. Из-за поворота показалась электричка… Владимир обнял Любу, она обвила его шею замёрзшими руками, крепко прижалась к нему, и они поцеловались. Первый раз! Как же ему не хотелось выпускать её из своих объятий!..

В вагоне было душно, пахло самогонкой, домашней колбасой и свежим хлебом. Это закарпатские мужчины ехали на работу в Подмосковье. Вагон был переполнен. Иванов с трудом нашёл свободное место у окна и погрузился в свою тоску…

Люба

Школу Люба Пухова закончила в Кургане, здесь было последнее место службы её отца. Как и все дети из семей военных, которые были вынуждены переезжать с одного места жительства на другое, Люба училась в разных городах и разных школах. Быть может, поэтому у неё не сохранилось цельных воспоминаний о школьных годах, как это бывает у людей, которые всю учёбу проходят в одной школе. Особенно остры воспоминания школьных лет бывают у людей меленьких городов и сёл. Что сказать – дети природы!

После окончания десятого класса Люба, как многие романтические школьницы, хотела поступать в театральное училище, послала документы в Саратовское училище и получила приглашение на вступительные экзамены, но мама с присущей ей строгостью сказала: «Нет! В чужой город…». Не смея ослушаться, Люба забрала документы и уехала погостить к старшей сестре в Целиноград, где неожиданно легко поступила в медицинское училище. И это всех устроило. Будучи человеком ответственным, училась она прилежно. Жила Люба сначала в семье сестры в однокомнатной квартире, помогала ей нянчить маленькую дочку, а затем перешла в общежитие, чтобы и сестру не стеснять и больше времени уделять учёбе.

На государственную практику Люба приехала в деревню Полтавка Омской области. Полтавка – районный центр, большая украинская деревня (даже по названию видно), образовавшаяся во времена Столыпинского добровольного переселения малоземельных крестьян Украины и Кубани на свободные земли Сибири. Работала Люба в местном роддоме акушером. В это же время в Полтавку из Омска приехал проектировать овощехранилище молодой инженер- строитель. Николаю – так звали высокого чернявого симпатичного проектанта - сразу приглянулась скромная девятнадцатилетняя Люба. Знакомство состоялось 5-го декабря 1970 года, на день Сталинской конституции в доме культуры. Люба положила варежки на батарею, а когда надо было уходить домой, то оказалось, что они исчезли, а зима-то сибирская!.. Коля их взял, чтобы был повод познакомиться. Стали встречаться. Вскоре Коля сделал предложение. Любе он нравился, но замужество ещё как-то не входило в её планы. «Ну, какая я жена? Какая семья, дети.… Сама ещё ребёнок! И потом надо же после окончания учебы отработать два года по направлению», - думала Люба. Коля же убедительно настаивал: «Зачем ехать на работу в глушь? В связи с замужеством дадут свободный диплом, и устраивайся на работу, куда хочешь!» Люба всё ещё колебалась, да тут вмешалась её мама. Во - первых, мама не хотела отпускать её одну далеко от дома, а, во – вторых, маме понравился Николай – парень серьёзный, определившийся. «Что тут думать, Любочка, выходи за Колю». Надо сказать, что впоследствии он понравился всем Любиным родственникам.

Люба согласилась. Стали готовиться к свадьбе. Правда, незадолго до свадьбы произошёл интересный эпизод. Движимая повышенным чувством долга: ведь государство меня учило, я должна отработать два года по направлению, или из каких-то других соображений, Люба садится в поезд и отправляется к месту назначения на станцию Чу Джамбульской области. Узнав о побеге, Любина мама и Колин отец пустились за ней вдогонку и на следующей станции беглянку с поезда сняли.

- Как же так? Ты что же, Любка, передумала? Я уже две бочки селёдки на свадьбу купил! - сетовал отец Николая.

- Ну, не беспокойтесь, пожалуйста, я Вам деньги за селёдку верну! – вступилась Любина мама.

Коля об этом инциденте узнал уже после возвращения из Омска, куда ездил за свадебными покупками.

- И правда, что ли, уехать собралась? Значит, не любишь!?

- Ну, большего чувства у меня не было, значит, люблю.

- Тогда выходи, не сомневайся. Я буду тебе и отцом, и мужем, и детям хорошим отцом буду! Так в действительности всё и было на протяжении их долгой совместной жизни. А тогда… Расписались в сельсовете, свадьбу сыграли в деревне Ольгино у родителей Николая. Сыграли с обрядами, чуждыми городским людям из интеллигенции, особенно трудно пришлось Любиной маме – строгой принципиальной учительнице.

До замужества Николай Любе нравился, а вышла замуж и влюбилась, а может только казалось, что влюбилась. Считала, что так бывает у всех. «Привычка свыше нам дана, замена счастию она…»

Вскоре Николая призвали в армию, и он отбыл к месту службы в Даурию. Люба же осталась работать в Полтавке. Устроившись по месту службы, Коля тайно уехал из части и привёз к себе молодую жену. Там у них родилась первая дочь, Леночка. На службе у Николая всё складывалось хорошо. К моменту демобилизации он был в звании капитана и ему предложили остаться в армии. Причём на выбор были предложены хорошие места службы: Чехословакия, ГДР, Венгрия. Он был готов принять предложение, но тут его отец, узнав о возможном отъезде сына, прислал слёзное письмо. Мы, дескать, старые, на кого ты нас с матерью покидаешь, как мы будем одни. Поступил отец довольно эгоистично, тем более, что рядом с ним жила дочь. В результате Николай отказался от предложений, демобилизовался и уехал с семьёй в Омск. Жили на съёмных квартирах, пока не получили свою двухкомнатную, которой очень были рады, особенно восторженная Люба. Она поступила в мединститут. Родилась младшая дочь – Олечка. Трудно было: работа, учёба, семья, но Люба - человек целеустремлённый, настойчивый (Овен), и потому со всем справлялась. Справлялась, возможно, ещё и потому, что всегда и во всём ей помогал Николай. Люба идеализировала свою семейную жизнь и часто с детской непосредственностью, восторженно делилась на работе успехами Коли, достижениями детей, веря в искренность и доброжелательность окружающих. Зря – хорошие люди, как правило, в меньшинстве. Большинство же позлословят, высмеют за глаза и будут считать наивной девчонкой. В действительности семью можно было считать образцовой.

Однако нельзя сказать, что всё было так уж безоблачно в их семье. Бывали, как и у всех, пасмурные дни. Николай – жёсткий прагматик, Люба же натура сентиментальная, но в критических ситуациях бывала собранной и довольно решительной. В результате одного из таких пасмурных дней она и оказалась в Закарпатье.

* * *

Иванов вернулся домой и, казалось, мало – помалу втягивался в свою обычную жизнь. Но нет. Вся его жизнь теперь была заполнена Любой. Видимо, и она думала о нём, потому ещё из санатория стала ему писать, а перед самым отъездом домой – позвонила. Так началась их переписка.

«Володя, здравствуйте! В последний день моего пребывания в санатории хочу написать Вам, чтобы проститься ещё раз с Вами, с этим краем, ставшим мне теперь дорогим. Да, уехали Вы, и такая неимоверная тоска овладела мною, но остались хоть Ваши письма, которые я по несколько раз перечитываю.

Если хотите, не боюсь признаться, что другими глазами взглянула на всё;

святыми стали теперь Карпаты, Днепропетровск и вся Украина.

Боже! Как я хочу хоть на чуть – чуть оказаться рядышком с Вами, чтобы услышать вновь Ваш голос, увидеть глаза, в которых море безбрежное, почувствовать Ваше дыхание… Чуточку бы раньше было встретиться… А теперь? Судьба сложилась так, чтобы терзать и мучить. Вы уже поняли, надеюсь, что мы с Вами похожи. Такие же тонкие натуры, которым свойственно сильнее и глубже всё ощущать, переживать разлуку и надолго хранить чувства. Господи! Всё мне здесь напоминает о Вас: и дверь напротив, из которой так таинственно всегда выходили, и бутылочка из – под календулы, которой меня лечили…

У нас в комнате холодно, не слушаются руки - замёрзли, а потому плохо пишу. Сегодня 7-е ноября, поздравляю Вас, Володя, от души желаю всего только самого доброго. Хочу, чтобы Вам всегда-всегда было хорошо.

До свидания. Любовь.

P.S. Извините за такое письмо – признание. Попробую Вам позвонить».

В первый же день по возвращении он написал ей письмо. Его письма плохо сохранились. Сохранилась лишь малая их часть и то не полностью: частично утеряны или кем-то уничтожены отдельные листки, чуть ли ни половины писем. Письма хранились у знакомых, а там обращались с ними не лучшим образом; их наверняка читали, возможно, завидовали.

«Ваш телефонный звонок, Любочка, был приятнейшей неожиданностью, хотя ещё в электричке я пожалел о том, что не рассказал Вам о возможности звонить мне из автомата. И вот - эта самая неожиданность, с одной стороны, как и присутствие постороннего (телефонистки на линии) – с другой - помешали нашему разговору. Потому и получился он каким-то скомканным и невнятным – во всяком случае, с моей стороны. Только после того, как грозный окрик телефонистки потребовал кончать разговор, а ещё через мгновение в трубке послышались гудки, я понял, чего не сказал. Не сообразил, не успел сказать: «Приезжайте ко мне из Москвы! Приезжайте!» С этой минуты я стал ждать следующего звонка, но… Правда, на следующий день позвонили из Закарпатья: «Мукачево, сейчас будете говорить». Сердце моё замерло в ожидании, вновь вспыхнула искорка надежды, но безучастный голос сообщил: «Ваш заказчик из санатория не пришёл». Какая досада! Потом я понял, что никакого заказчика и быть не могло, просто они ошибочно повторили Ваш вчерашний заказ.

Вечер. Завершается день, а с ним уходит последняя надежда на встречу с Вами. По моим подсчётам, Вы уезжаете из Москвы в Омск вместо того, чтобы ехать в Днепропетровск! Ну почему Вы не позвонили? Почему?? Я ведь тоже мог быть в это время в Москве, но отказался от командировки, потому что не знал, где Вы…

Все эти дни я жил в каком-то приподнятом, неведомом мне до сих пор, состоянии радостного ожидания. В вечерней газете изучал репертуар оперного театра, в котором не был уже много лет; Дома органной и камерной музыки – и это всё для того, чтобы вместе с Вами пойти на концерт. Я видел нас в хрустальном свете люстр, идущими по беломраморным лестницам оперного театра; видел в полумраке зала, утопающими в сиреневом бархате кресел; и прямо – таки физически ощущал, как вливается в наши сердца, ещё больше сближая нас, чарующая музыка Чайковского, Штрауса, Моцарта…

Сегодня уже суббота, 12. Открыл почтовый ящик и вдруг – Ваше письмо. С замирающим сердцем я промчался по строкам письма и, кажется, выдохнул только после последней точки. Прочёл его дважды. Я вновь увидел всё: санаторий, наш коридор, Вашу комнату и Вас, сидящую за столом. Увидел горничную Милу в белом халате, которая однажды в ответ на моё признание в том, что Вы мне очень симпатичны, сказала о Вас: «Файна жинка» и тут же перевела - «Приятная женщина, да?» Это в то же время, как Вы говорили обо мне (я это знаю от неё же): «Он какой-то странный!» Я даже сейчас рассмеялся, вспомнив эту фразу.

Люба, хоть Вы и отталкивали меня всё время, мне без Вас плохо. Я Вас жду!! До свидания. Владимир. 12. 11. 1988г.»

«Здравствуйте, дорогой Володя!

Во – первых, тысяча извинений за столь долгое молчание. Не сердитесь, если я причинила Вам страдания. Совершенно негде уединиться, но теперь вышла на работу и смогу Вам вовремя отвечать. У меня в этот день были небольшие неприятности на работе: конец года, а у меня низкий процент осмотра на онкозаболеваемость. Хорошо, что перед работой я зашла на почту и получила Ваше письмо. Как оно подняло мне настроение, придало сил и уверенности!

Вы не представляете, Володя, как ждал меня муж, если его можно ещё так назвать. Я ведь говорила Вам, что подала на развод. Сколько теперь внимания, заботы, любви с его стороны. Он ходит за мной буквально по пятам, только мне этого теперь ничего не надо. Он заметил перемену во мне, и теперь… Боже, так ведь можно и рассудка лишиться. Я человек по натуре не злой и на добро не могу отвечать жестокостью, чувства ненависти не испытываю, но любить уже его не могу. Он детей любит, и они его тоже любят. Как тут быть, Володя? Вряд ли и Вы мне что-то подскажете. Потому что со своими эмоциями можно так наломать дров, что потом придётся кусать локти… Жить по чувству долга?? Смогу ли теперь?! Всё настолько сложно, что я не знаю, где искать ответ…

Всего доброго. Я Вас нежно – нежно целую! Пишите, я очень грущу.

Любовь».

«Здравствуйте, дорогая Любочка!

Недавно приходили к нам гости – сын Петечка со своей мамой Сашей. Это они приходили бабушку, то бишь мою маму, с днём рождения поздравить. Он, хоть и медленно, но взрослеет, и у него появляется интерес и необходимость в общении со мной – мужчина всё-таки. А мне с ним всегда хорошо. С Петей обычно беседуем на кухне: я готовлю что-нибудь примитивное поесть, а он помогает и говорит, вопросы задаёт. Я обычно готовлю винегрет и салат из кальмаров, много готовлю, т. к. ребёнок уплетает за обе щеки; покупаю рыбу холодного копчения, песочный торт, лимонад – вот такой у нас праздник. А в этот раз мне было особенно хорошо, а всё потому, что рядышком со мной были Вы, но никто этого не видел. Никто не заметил, не знал, что мы с Вами вдвоём. «Нет нормальной дозы алкоголя, всякое количество спиртного вредно», - вспомнил я эти Ваши слова, ставя на стол бутылку сливовой наливки, и улыбнулся при этом.

А Ваше письмо… Оно лежит в тумбочке возле кровати, и я каждый вечер его перечитываю, как влюблённый мальчишка-гимназист. «Письма твои получая, слышу я голос родной…» Как всё-таки хорошо, что у меня есть Вы! Мне не с кем поговорить о Вас, т.к. распространённое мнение о курортных знакомствах подразумевает вполне определённый стереотип отношений между мужчиной и женщиной. И это, скажем прямо, имеет основания. Но ведь формы общения могут быть разными, совершенно отличными от привычных штампов».

Иванов отложил письмо и вспомнил о том, как рассказал своему сотруднику о Любе, о своём к ней отношении, обо всём, что с ним произошло. Видя его состояние, сотрудник сказал: «Так пусть она приедет!» Так просто, даже обыденно: «Пусть приедет». А всё не просто… Он поправил очки и вновь принялся читать своё письмо.

«…Сегодня у меня двойная радость – я получил два Ваших письма! Как хорошо мне сегодня, но и немножко грустно. А грустно потому, что в обоих письмах Вы как-то мягко ведёте меня к мысли о том, что мы не увидимся, что не будем больше вместе. Конечно же, в Закарпатье мы принадлежали друг другу, там были лучшие наши дни. Это так. Теперь между нами не только и не столько большое расстояние, но и Ваша семья… Мне ещё там почувствовалась, то ли показалось, холодность с Вашей стороны, что как-то вступало в противоречие с моим представлением о случившемся с нами. Я сожалею, что приходится говорить об этом, но, по моему убеждению, сильное чувство отвергает разум… Известно, что нет в мире большего счастья, чем отдать себя любимому человеку… Ваши письма такие теплые, как и Ваши руки! И нежные, и мягкие, и заботливые. Имя Любовь для меня теперь – лучшее в мире имя! Теперь мне полнее раскрылся смысл давно известных слов: «И отныне все, что я ни сделаю, светлым именем твоим я назову» … Я живу надеждой на встречу с Вами. Мы обязательно должны увидеться, а лучшим местом для встречи является мой дом – вот здесь я с Вами полностью согласен.

До свидания. Володя. 19.11 88г.»

«Здравствуйте, Володюшка!

Вчера только отправила Вам письмо, а сегодня пишу вновь, как бы хочу искупить свою вину… Нет, просто соскучилась, очень много думаю о Вас… Не спросила в предыдущем письме о самом главном – как здоровье, не болит ли Ваше сердце? Хочется быть рядом с Вами, облегчить страдания…Теперь Вы - моя боль! Порой мысли о Вас не дают мне спать. Всё вспоминается… Я так страдала от того, что не обращали на меня внимания, и вдруг та встреча у кабинета медсестры. С того дня, как завороженная… Вся моя жизнь теперь проникнута мыслями о Вас. Мысленно разговариваю с Вами, вижу всё то, что было связано с Вами в Карпатах… Хочу хоть одним глазком взглянуть на Вас! При малейшей возможности я буду стремиться приехать. В следующий отпуск буду просить путевку в Украину. Вы ко мне приедете!?

Целую. Очень скучаю. Ваша Любовь.

P.S. Володя, мне трудно писать на работе. Мысли постоянно теряются; а вчера дописалась до того, что сторож чуть не закрыл меня. Потому, если что-то где-то не так, извините».

«Милая моя Любочка!

Написал обращение и остановился, и задумался. Что я могу сказать в дополнение к тому, что уже Вам сказал? Вот только то, что чувства мои совершенно искренни. И когда только это всё со мной случилось? Да, именно тогда, на втором этаже у кабинета медсестры. Видимо, тогда я, наконец-то, увидел Вас; «увидел» в том смысле, что, наконец, очнулся и обратил внимание, и меня потянула к Вам какая-то неведомая сила, размеров которой я тогда не представлял.

Вы правы, мы действительно не знаем друг друга. И очень может быть, что мы не совместимы – это тоже верно. У каждого свои привычки, свои взгляды на одни и те же вещи – ведь каждый из нас прожил свою жизнь, и устроены, возможно, по-разному. Я могу сказать о себе и лишь в той мере, каким я себя знаю. Я груб, невежественен, не умею ухаживать; заботлив, услужлив в нужный момент, сравнительно аккуратен, обязателен. И зачем только я все это Вам говорю? Письмо какое-то безобразное пишется, но это не я, это настроение…Мне так хочется вернуться в октябрь, где я неожиданно был счастлив, прямо-таки, до боли хочется. Я постоянно думаю о Вас: на работе, дома, во время еды, перехода улицы – это становится опасным. Кроме того, мне кажется, я начинаю любить образ Любы, созданный моим воображением, что тоже ничего хорошего принести не может... Сила моих чувств сейчас такова, что если бы она материализовалась в силу физическую, то, конечно, была бы в состоянии перенести Вас ко мне. Это не эгоизм, просто мой дом – это, действительно, лучшее место для нашей встречи. И тут Вы правы.

А сейчас мне хочется Вас обнять, почувствовать Ваше тепло, ощутить Ваши губы на своих губах, милая моя Любочка!

Володя. 9.12. 88 г.»

«Здравствуйте, Володя!

Видела Вас сегодня во сне. Как-то очень тревожно стало на душе. Всё ли в порядке? Как Ваше самочувствие? Напишите мне, действительно ли Вы недомогали? Неужели и правда, всё интуитивно передаётся на расстоянии? Надо, чтобы у Вас всегда с собой были лекарства. С приближением праздника – грусть вдвойне, и в то же время необъяснимое чувство радости сжимает сердце от одной мысли, что есть Вы… Есть надежда на встречу! Но есть версия, что тот быстрее угасает, кто быстро вспыхивает. А? Как Вы считаете? Я же к Вам на протяжении почти всего отпуска присматривалась, а Вы вспыхнули в один день… Поживём – увидим… Не хочу, чтобы это кончалось. Пусть даже во сто крат всё усложнится, все равно выбрала бы этот путь.

Володюшка, я поделилась со своей мамой насчёт Вас, она отнеслась с пониманием. Старается что-то предпринять, чем-то помочь…

Разве может что-то удержать, когда всё мое существование пронизано мыслями о Вас!..

Миленький, на этом я прощаюсь с Вами. Нежно Вас целую, до свидания.

Любовь. 22. 12. 88 г.»

«Здравствуйте, Любочка! Здравствуйте! 29. 12. 88 г.

Ваши письма – это единственная моя радость теперь. Получил два ваших письма – двойная радость.

В тот день, когда Вы видели меня во сне, у меня ночью был приступ, который я считаю сердечным. И было это в третьем часу ночи, уснул с таблеткой валидола. Почему это безобразие происходит со мной по ночам и всегда почти в одно и то же время? И что это такое вообще?

В одном из писем Вы говорите: «Загорелся!» Да, загорелся, просто вспыхнул! Говорите, что быстро пройдёт. У меня – нет! Может, у Вас пройдёт, а у меня – нет! Со мной было нечто подобное в двадцать лет: я увидел девушку, услышал её голос и влюбился на долгие годы. Я рассказывал Вам об этом. Так и в этот раз. Может быть, я всё придумал и Вас придумал, и не было в Ваших глазах никаких чувств? Но Ваши глаза в тот миг проникли в самые глубины моего сердца. Значит, я увлёкся своей выдумкой, иллюзорной, не существующей реально женщиной? Пусть будет так! Но это ведь не так, Любочка?!

Получил ещё одно ваше письмо (30. 12.), рад и счастлив. Жду Вашей фотографии. И я Вам пришлю, но только не «паспортную», как просите, ибо на одной я молодой, а на второй – ещё хуже, чем есть. Сфотографируюсь и пришлю. Может быть, в январе поеду в Киев, там и сфотографируюсь. Двадцатилетним я там снимался. Такой знаете, сентиментальный юноша, в котором совершенно нельзя узнать меня нынешнего. Если хотите, могу прислать?

Вот я и заканчиваю своё письмо – ответ. Начал писать в 1988 г. – теперь уже прошлом, а заканчиваю в 1989 г. Вот обязывался я писать Вам лёгкие письма, а получаются они какими-то обрывочными и прохладными. А ведь меня порой такое чувство нежности по отношению к Вам охватывает, что, кажется, впитал бы Вас в себя.

Вспомните, как презрев всё, Вы пошли меня провожать и оставались на станции до отхода поезда. Вы же герой, Любочка!

Уже первое января 1989 года, два часа тридцать минут. До свидания, мой милый герой. Володя».

ОН: «ЕСТЬ ЛЮБОВЬ У МЕНЯ»

ОНА: «В ЛИЦАХ ПРОХОЖИХ ИЩУ ВАШЕ ЛИЦО…»

«Здравствуйте, Володюшка!

Как только выкраивается свободная минуточка, я хочу говорить с Вами. Вчера отправила Вам письмо, а сегодня пишу вновь. Вышлите, пожалуйста, фотографию, Вы обещали. Мне очень понравилась та, которая на паспорте, может, есть ещё такая? Можно её.

Ой, как мне хочется, миленький, пообщаться с Вами – ведь с Вами легко и просто. Я жду от Вас любви. Для меня это самая большая радость, дающая мне силы и согревающая душу! А почувствовала всё это сильнее, острее именно тогда, когда мы расстались. Думала ли я, что всё так обернётся? А теперь хоть плачь – Вы так далеко, да ещё множество всяких преград.… Но я с Вами не расстаюсь ни на минуточку. В мыслях, в делах, в фильмах, в песнях – всюду Вы со мной! И всё равно: тоска, «необъяснимая словами». Живу тем днём, когда получу от Вас весточку.

Не хочется прощаться, но пора. С наступающим Вас Новым годом! Пусть принесёт он в Ваш дом только радость, крепкое здоровье, счастье, верных друзей и большую любовь! Целую, Вас, мой дорогой! Любовь».

«Здравствуйте, Володя!

Что же это Вы не шлёте мне писем? Хожу мимо почтового отделения каждый день и не могу не зайти, думаю: «Авось есть…». На следующий день то же самое. Как мучительно ожидание, и я в полной растерянности. Что же могло случиться?

Пишу письмо с продолжением. Володюшка, Вы меня осчастливили! Получила, наконец – то, от Вас долгожданное письмо. Боже, как мучительно было ожидание. Жизнь казалась бессмысленной и пустой; всё выполнялось по шаблону, без всякого интереса и вдохновения. Поверьте, я чувствую больше и глубже, чем могу выразить. А Вы ещё сомневаетесь в моей искренности. У меня сложилось впечатление, будто давно Вас знаю и ничего не боюсь. Не боюсь приехать в чужой город к малознакомому мужчине… Только бы увидеть Вас хоть краешком глаза, хоть из окошечка…

Володюшка, у нас установилась такая чудная зима: всё покрыто инеем, как в сказке! Хорошая тема для живописи. А Вы любите зиму? Недавно шёл снег большими хлопьями; я очень люблю такую погоду, представляла, как мы гуляли бы с Вами по вечернему Омску… В лицах прохожих ищу Ваше лицо и больше никого не замечаю, один Вы на всё поле зрения. Сейчас больше люблю быть одна, чтобы никто не мешал мысленно разговаривать с Вами.

Господи! Володюшка, так ведь действительно можно лишиться рассудка! Солнышко мое, я с Вами согласна, что сильные чувства отвергают разум, но представляете ли Вы тот драматизм, который может случиться?! Но Вас любить буду всё равно и буду стараться всё предпринять, что в моих силах, чтобы встретиться. Вот так!

Ну, ладно Володюшка, нужно прощаться, скоро снова Вам напишу. А как мне прожить эти дни без писем? Если бы Вы могли это почувствовать! Со мной такое впервые, пожалуй. До свидания. 24. 12. 88г. Люба».

«Здравствуйте, дорогой Володюшка!

Чтобы не оставлять Вас одного под Новый год, – «я к Вам пишу…» Сегодня дежурю по поликлинике. Больных нет, вернее мало, – есть свободное время. Получила Ваши письма, поздравление. От души Вам благодарна! Прижимала к груди Вашего «зайца из детства» как нечто самое драгоценное. Будто и сама окунулась в то прошлое. Мысленно представила и домик со свежевыбеленными стенами, и грубку, и Вас маленького. И такая волна нежности и тоски вновь горячо обожгла сердце…

Володюшка, с тех пор, как я встретила Вас, ощущаю постоянную боль в области сердца, то слабую, то более сильную. Отлично понимаю, к чему это может привести, но ничего не могу с собой поделать. Может, нужно посдержанней быть в своих чувствах?! Есть одна очень верная истина: «Чем больше любим, тем меньше нравимся». Но я уже Вам писала по поводу этого, что нашла бы в себе силы побороть эту боль, если бы знала, что безразлична Вам. И почему-то, хоть Вас почти не знаю, а верю больше, чем кому–либо другому. Настроение в данный момент неважное, Новый год не чувствуется, и я даже к нему, как всегда, не готовлюсь. Только ради детей ещё кое-что делаю.

Володюшка, Вы на самом деле талантливейший человек. Письма Ваши читаю, как хорошую книгу. Вы, оказывается не только художник, а ещё и писатель. Мне всё в Вас нравится! Ради бога, простите только меня за признание. Может, со временем я и разберусь во всём, но пока никакая сила не может отвергнуть Вас из моего сердца. Часто, просыпаясь утром, ощущаю какое-то чувство вины перед детьми, и побегут мысли одна за другой: «Может быть, пока не поздно…?», но сердце всё же диктует своё, если можно так выразиться, – борется с разумом. Вы же понимаете, Володя, что может принести встреча. И не увидеть Вас я мысли не допускаю! Запуталась я, Володюшка! Как дороги Вы мне! Где Вы раньше были или не были бы вообще. Нет, нет – это я так… Хорошо, что Вы есть, что встретила Вас! В Ваших глазах бездна ума, загадки, тайны… Они, только они, свели с ума!

Володюшка, это не письмо – черновик какой- то, и всё-таки я его отправлю. Целую Вас долго и неустанно. До свидания. Люба. 31. 12. 88 г.»

«Любовь, здравствуйте!

Получилось официальное обращение? Нет, просто в Вашем имени игра слов. Вчера у меня, Любушка, был серый день с довольно мощными черными мазками. А дело вот в чем. Приобретя на прошлой неделе талончик в медицинский кооператив с мелодичным названием «Глория», вчера вечером я отправился на приём. Просидев более часа в холле, я оказался в затемнённой комнате один на один с усталым врачом и симпатичным японским аппаратом иридодиагностики. Вы, наверное, знаете, что иридодиагностика - это определение всяческих заболеваний у человека, которые есть и которые были, по зрачкам! Оказывается, что на них, как на патефонных пластинках, записаны болезни человека. Таким образом, за десять минут я всё о себе узнал. Как у гадалки побывал. Если я раньше думал, что у меня есть хоть что-то здоровое, то нынче на этот счёт не строю никаких иллюзий. Здоровых органов нет. Одним словом, это было пробное восхождение на Голгофу, а в качестве креста я нес собственноручно написанный список своих болячек. Как человек здравомыслящий, я понимаю, что мой корабль для космического путешествия уже заправлен топливом. И старт мой не за горами…

Приехал домой, а здесь Ваше письмо, и тёплая волна, исходящая от ещё не раскрытого конверта, ласково окутала моё больное сердце. И как всё- таки хорошо, повторяю в который раз, что «…Есть Любовь у меня…», что у меня есть Вы!

Мне хочется надеяться, что Всевышний одарит нас радостью совместного отпуска. Но не буду настраиваться на хорошее… В одном из своих писем Вы говорите, что будете просить путевку в Украину. Конечно же! Это решение я считаю единственно правильным. А можно и без путёвки путешествовать. Поехать в Киев – самый лучший из городов, красавец Киев. Однажды побывав в нём в детские годы, я полюбил его навсегда. Мы ездили в Киев с папой в начале пятидесятых. Город поразил меня своей июньской свежестью и праздничной яркостью возрождённых из развалин домов. Особенно хорош был Крещатик – центральная улица города. Нижние этажи зданий облицованы гранитом разных пород и цветов, а остальные этажи, уходящие ввысь, – светло- желтыми узорчатыми керамическими плитками.

Раньше я часто бывал в Киеве, много ходил пешком, правда, только в центральных районах. Первым местом моего посещения был чаще всего Владимирский собор. Там особенно интересно во время службы. Запах ладана, треск горящих свечей и лампад, а также пение хора знакомы мне с детства, когда я с бабушкой Анютой ходил в нашу Свято–Николаевскую церковь.

Выйдя из собора и дойдя до Владимирской улицы, я поворачивал налево и шёл к Софийскому собору, а затем к Андреевскому спуску – всё по церквям, как видите. Рядом с Андреевской церковью дом, в котором жил М. Булгаков и куда он поместил своих героев Турбиных. Хватит, путешествовать будем вдвоём.

Так, оказывается, Вы не выбрасывали мои письма? Не думал. Думал, что живут они от почтовой стойки до ближайшей урны через прочтение, конечно. Ну, что сказать, я рад, что мои письма живы, как и Ваши живут у меня. Ваши письма - живая вода из сказки. Сказка началась в Закарпатье возле кабинета медсестры. Вы колдунья. Иначе почему произошло то, что произошло: какая-то неведомая сила, сила неосознанного ещё чувства, приковала меня к креслу, лишила лёгкости речи, и я стал следить за Вами. Смотрел, как Вы, надев пальто, вертелись у зеркала, целеустремлённо и вполне хладнокровно поправляли прическу и лишь затем обернулись… и, выстрелив в меня сначала глазами, а затем словами, сразили меня. Всё, а то конверт треснет. До свидания, Любочка. Володя. 11. 01. 89 г.»

«Здравствуйте, дорогой Володюшка!

Безмерно рада Вашему письму, но и очень обеспокоена состоянием здоровья. Я так и знала, почувствовала на расстоянии, что ли... В предыдущем письме я Вам писала, что чувствую, когда Вам бывает плохо. Сразу же хотела Вам позвонить, но знаете, Володя, на Днепропетровск вышла, а дальше никак не получалось. Теперь я особенно почувствовала, как Вы далеко от меня… Боже мой! Володюшка, может быть, я неправильно набирала Ваш номер, что попадала в другую квартиру?! Уточните, пожалуйста, номер, а пока буду писать.

Я бы не ходила на работу, не ела бы, не ложилась спать, а только писала бы и писала Вам. Каждый вечер, ложась в постель, перечитываю немых свидетелей любви – Ваши письма, обливаю их слезами и засыпаю. Иногда вся ночь, как в кошмаре.

Миленький мой, даже написал, какой сердитый и грубый. Молодец! Самокритичен! Только за это можно любить! Но не казните себя, испокон веков известно, что один характер должен дополнять другой; в противоположность Вашей грубости, я ласкова, значит, совместимы в этом плане. Из меня можно вить верёвки, что и делают дети, а раньше и муж. Здорово я о себе, да? Даже рассмеялась вслух. Лучше Вы сами во мне разберётесь.

Дар любви, как, впрочем, и любой другой талант распределяется, увы, неравномерно. Каждый любит, как может: одни жёстко и даже тираня, другие чрезмерно восхищаются, без конца говоря комплименты, третьи ещё как-то по – своему. Характер чувств, их содержание, длительность и проявление зависит от духовной культуры, воспитания, мировоззрения человека. И чем богаче душа, чем впечатлительнее и эмоциональнее натура, тем больше шансов полюбить сильнее и глубже. При этом надо понимать, что любовь требовательна, её ранят и ссоры, и обиды.

Володюшка, когда же я Вас увижу?! Я понимаю, мне нужно всё решить самой. Хочу взять отпуск весной, а то до лета очень долго ждать!..

Жду писем – это единственная у меня теперь радость. Поверьте! Ваша Любовь. 4. 01. 89 г.»

«Здравствуйте, Володя!

Заходила на почту. От Вас опять долго нет писем. Я снова в полной растерянности. Вы не обижайтесь только, я понимаю, что не делается это по принуждению, и всё же так жду… Может, опять Вам нездоровится и совсем не до писем? Мне бы Вам помочь. Вы только, Володюшка, дождитесь меня. Может, Вы уехали куда-нибудь в командировку, а я тут строю догадки?

У нас сейчас морозы сильные, местами ночью до - 40. Обещают потепление. Только пройдут морозы, сразу же пойду и сфотографируюсь.

На почту захожу, даже когда нет писем. Порой даже стыдно перед девушками, которые в отделе «до востребования» работают. Они меня уже знают, и когда письмо есть, то сами, по-моему, радуются.

Как Вы встретили Новый год? Я 31. 12. дежурила, написала Вам письмо. Кстати, каким-то оно не таким получилось… Настроение в тот день было плохое с самого утра, не чувствовался праздник совершенно. После дежурства почти до 12-ти ночи простояла у плиты. Как только всех усадила за стол, у самой уже не было сил – эмоциональная и физическая усталость овладели мной, и я уснула после одного фужера шампанского. Проспала до утра. Первый раз за многие годы пропустила «Голубой огонёк».

Я Вам пишу, Володя, а затем, когда нет от Вас писем, начинаю мучить себя мыслями: «Слишком откровенная, несдержанная и т. д.». Может, думаете обо мне плохо и прочее… Не осуждайте! Впервые со мной такое случилось. Кто может дать совет, как быть?

Целую и очень, очень грущу. Люба. 5. 01. 89 г.»

«Любушка – голубушка!

Только отправил Вам письмо и тут же от Вас ещё два получил. И знаете, один из конвертов вскрывал с какой-то неведомой мне ранее тревогой. Даже подумал (мысль пришла мимо моей воли): «А вдруг всё…», а что «всё» не знал. Но оказалось, что чувство меня не подвело: Вы пришли ко мне со страниц письма, датированного 31. 12., в плохом расположении духа. Это у всех бывает, а у меня довольно часто. И я решил, что не буду Вас беспокоить целый вечер. Пусть пройдёт это Ваше настроение, а я потерплю – ведь любовь должна быть терпеливой.

Мое нынешнее существование освещено сладостной надеждой на встречу. Хочу прикасаться к Вам… У меня, как говорят англичане, появился свет в конце туннеля.

Думаю, что в почтовом отделении все всё поняли, а если бы девушки, которые выдают Вам письма, знали их содержание (может, они и читают их тайно? – больно уж много этих писем приходит), то, наверняка, позавидовали бы Вам. Да, да! Пусть это и не так, как в старинных английских романах, но Вы любимы! Не стану Вас больше волновать чрезмерным излиянием чувств, чтобы сердце Ваше оставалось хронически здоровым - оно нам ещё понадобится. Будет одно здоровое на двоих.

До свидания, дорогая Любушка! Володя. 12. 01. 89 г.»

«Здравствуйте, Володя!!

Наконец-то получила долгожданное Ваше письмо. Боже мой, каких это требовало душевных затрат – дождаться! И только пока читала, успокоилась чуть- чуть, а потом опять тоска. Куда деться от неё? Порой мне кажется, что не хватает воздуха вследствие того, что ноет сердце. Естественно, ведь происходит спазм коронарных сосудов, и только когда читаю Ваши письма, ненадолго успокаиваюсь. Вот так, Володюшка, так что пишите мне, помните, что письма Ваши нужны мне как воздух!

А мне даже негде написать Вам по-настоящему, всё в каком-то напряжении, а от того и мысли – обрывки фраз. Сон у меня нарушился; видимо, когда Вам плохо, мне передаётся Ваша боль. Милый Володюшка, я готова всю целиком взять её на себя, только бы облегчить Ваши страдания. Ведь Ваша боль – моя боль, Ваша радость – моя радость.

Пишете, что хотите, чтобы Вас любила больше всех на свете. В том-то и дело, что не умею наполовину или чуть-чуть. А любовь ведь требовательна, её ранят и ссоры, и обиды. От любви до ненависти - один шаг. «Всё начинается с любви… И даже ненависть – родная и вечная сестра любви…», - писал Р. Рождественский.

До свидания, Люба. 14. 01. 89 г.»

«Володя, здравствуйте!

Проходит неделя, как я не получаю от Вас писем. Кого винить: почту, Вас или, может быть, больше всего себя? Как только Вы долго не шлёте мне писем, я начинаю копаться в мозгах. Не обижайте меня своим молчанием. Вы не представляете, что значите для меня на сегодняшний день. А может быть, Вам нездоровится? Я совсем потеряла покой и сон. Когда Вы болеете, я тоже не сплю, страдаю, как бы часть боли Вашей забираю на себя.

Миленький мой, я не смогу сейчас приехать, у меня даже отгулов нет. Вот за Новый год есть один, и всё. Думаю, когда лучше взять отпуск – в апреле или мае? И как лучше лететь? До Киева? А Вы будете меня встречать? Я, наверное, не выдержу этой встречи. Выйду из самолёта, увижу Вас, и у меня подкосятся ноги, и я упаду. Придётся Вам тогда нести меня на руках в ближайшую клинику. Потом убедитесь, какой она бывает – любовь! Я не могу больше соблюдать никаких правил. Я просто хочу любить Вас и только Вас, как никого на свете. Хочу отлюбить за всех тех женщин, которые не смогли Вас любить…

Вот уж не думала, что к сорока годам любовь бывает ещё сильнее, хотя где-то читала. А сейчас не могу ничего читать, везде постоянно сосредотачиваюсь только на Вас… Так долго этой болезнью, Володюшка, болеть нельзя, можно, правда, лишиться рассудка.

Простите за такое письмо, за порыв души, за нервный почерк. Такое моё состояние. Извините ещё раз. Любовь. 16. 01. 89 г.

P.S. Володя, сейчас зашла на почту - опять нет письма. Ну, что случилось?

Мучаете меня молчанием. Я и так во всём призналась, да Вы и сами не можете не почувствовать… Ну, куда ещё больше? И так подобна восемнадцатилетней девчонке. Боже, я уже думаю, не патология ли это? От любви ведь и с ума сходят, и умирают.

Сейчас вспомнила, как Вы сказали: «Искусственный голос». Знаете, Володя, когда Вы рядом со мной, у меня не только голос становится сам не свой, а и в жилах застывает кровь, можно сказать что-то невпопад или даже потерять дар речи. Мне стыдно за своё бессилие, но Вы заставили меня во всём признаться.

Я долго испытывала чувство вины перед детьми, перед мужем (в какой- то степени) и не поздно было бы остановиться, но не могу! Разобравшись, я поняла, что вины перед мужем абсолютно никакой нет, наоборот, виноват он, что довёл до такого состояния. И в награду за это судьба мне подбросила подарок, видимо, так уж в природе всё уравновешенно. Наверное, я этого заслужила. И вдруг эта осень восемьдесят восьмого года!! А до этого я ни на кого не могла смотреть. Конечно же, Вы сыграли главную роль в моём пробуждении!

Скажите, Володя, Вы смеётесь, наверное, над моими письмами и над тем, как я их заканчиваю? Пишу только то, что глубоко переживаю. Целую Вас крепко. Любовь. 16. 01. 89 г.»

«Я по Вашим письмам, Любочка, никак не могу понять, какое же из моих писем Вы читали последним и на какое отвечаете. Ставьте, пожалуйста, числа. Это я сегодня получил Ваше письмо – рад и счастлив!

Нынешние Крещенские морозы вылились у нас въедливым лондонским дождиком. Вокруг зима, словно осень, а в душе моей весна. И причина этому - Вы!

Неужели я отвечаю не на все Ваши вопросы? Мне кажется, что не все письма мои Вами получены. Вот сейчас быстренько отвечу на одно из них. Дома днём я практически не бываю, даже в воскресенье. По воскресеньям я хожу к ребенку, мы с ним занимаемся физикой и математикой. Иногда он приезжает ко мне – тогда у меня праздник: в такие дни устраивается торжественный обед... Пятого февраля Петечка придёт (возможно, и его мама тоже) к нам в гости по поводу моего дня рождения. Для меня день рождения – грустный праздник. Я, как и Р. Гамзатов, считаю, что радоваться уже нечем: «…но с каждым годом после тридцати мне всё грустней в день моего рожденья».

Как и обещал Вам ранее, шлю фотографию, даже две. Фотограф долго меня вертел и таки добился своего: я выгляжу ещё хуже, чем подозревал. А на коричневой карточке я сам уселся, как мог, потому что специалист устраивал меня в упор в объектив, как противотанковое ружье в цель. Ну, что Вам сказать? Как говорила моя вторая бабушка, Соня: «Красивый, як свыня в дощ». Вы уже и забыли, каков я – теперь вспомните.

Уже поздно, а у Вас вообще глубокая ночь. Добрых снов, Любочка. Володя.

18. 01. 89 г.»

«Я чувствую, Любочка, что Вы не получаете моих писем. Кто в этом виноват, я не знаю, но, поверьте, очень(!) сожалею.

На фотографиях, которые Вам послал и которых Вы не получили, но, надеюсь, получите, я ещё и неплохо выгляжу. Теперь, согласно Вашим пожеланиям, пошлю фото, где я двадцатилетний. Сравнивая её с нынешними, понимаешь, как прав был Дарвин по поводу человека и обезьяны…Ведь Вы меня таким не знали, так что она Вам вряд ли будет интересна.

Как я люблю весну – утро года, никакими словами не передать, так что Вы правы, Любовь: лучшее время для поездки - это апрель - май. Мы обо всём условимся, пусть только с нами и нашими близкими всё будет благополучно. Не тратьте отгулы, берегите и умножайте их, чтобы продлить нашу встречу.

До свидания. Целую. Володя. 25. 01. 89 г.

P. S. Я хочу целовать Вас не в письмах, а наяву. Очень хочу и буду!

Буду?!»

«Здравствуйте, Люба!

Массу писем я Вам написал, тьму фотографий отослал и вот опять пишу. А всё потому, что приснился мне сон с вашим участием. Будто находимся мы в доме моей бабушки Сони, а с нами ещё какой-то мужчина, имеющий на Вас какие-то права. Меня это возмутило, и я выставил его за калитку и запер её на крючок! Он начал возмущаться и швырять по сторонам обрывки горящей бумаги. Пожара как будто не было, но вокруг кое-что обгорело, а Вы стали выражать недовольство: из-за меня, якобы, Вы лишились какой-то вещи, по- моему, свитера! Как говорила моя бабушка Анюта: «Прыснылось таке, що й в кучи не держыться!» Нет, в этом сне, наверняка, есть какой-то смысл. И теперь я тревожусь, не случилось ли у Вас каких-нибудь неприятностей из-за меня? Здоровы ли Вы?

У меня тепло на сердце даже при мысли о том, что я буду писать Вам письмо, не говоря уже о том состоянии, которое овладевает мною, когда получаю Ваши письма. Думал всё время, в чём же причина моей привязанности к Вам, и решил, что здесь несколько составляющих. Первая и основная – это Ваши письма, написанные нежной заботой, участием, желанием помочь, готовность принять часть моих невзгод на себя. Ну, а следующая составляющая – это моё к Вам огромнейшей силы необъяснимое влечение. Одним словом, «она его за муки полюбила, а он её за состраданье к ним». Шутка?! Существуют, очевидно, какие-то поля, возможно биологические или какие-то другие, которые подобно магнитным полям, притягивают или отталкивают людей. Надо постараться во всём двигаться друг другу навстречу; не бояться неудач на этом пути; искать выходы из тупиковых ситуаций, и тогда Богу будет легче нам помочь.

Смотрю я на свои эскизы с изображением замка, и всё былое кажется мне каким-то сном. Хорошим сном, сладким. Отнюдь не таким, как мне приснился в эту ночь.

Попалось мне стихотворение, из которого приведу Вам несколько строк:

А я не могу не думать о прошедших встречах. До свидания, до весны, Люба.

Володя.29. 01.89 г.»

«Люба! Я, как всегда, жду Ваших писем. Я Вам послал четыре, а получил лишь одно, и Вы меня всё время в чём-то уличаете. Любочка, не ссорьтесь со мной, я этого не хочу. Не хочу!! Я очень хочу, чтобы Вы приехали ко мне. Чувствую, что Вас от этого отговорят. Вас могут убедить не совершать этот очень (даже - самый!) правильный поступок. Говорил же я Вам - ни с кем не советоваться. Давайте сами принимать решения! Будьте послушной мне и безропотной. Я жду Вас у себя, и никаких гостиниц… Мы с Вами будем здесь одни. Нам надо побыть вдвоём: говорить, спорить; узнать наши вкусы, взгляды и привязанности. Нам просто надо побыть вдвоём – ведь мы этого очень хотим. Очень!

Мне иногда кажется, что Вы меня ревнуете. Но к кому? Вы просто сопоставляете меня с каким-то созданным Вашим воображением идеалом, которому я, конечно же, не могу соответствовать.

Теперь о моих письмах. Ваша мама, безусловно, права – порвите их или пришлите мне. Свяжите ниточкой и пришлите бандеролью. И главное, - это те два первых письма, что писаны там, в Карпатах. Они написаны моим сердцем. Я не мог спать в те дни. Вы видели моё состояние и, как мне кажется, торжествуя, смеялись надо мной? Нет? Хорошо, я Вам верю.

В этом письме мне ваш голос слышится с укоризною. Мне он слышится таким, как в санатории – в 729 номере, когда я всеми силами хотел Вам помочь. Хотел вылечить Вас (Эскулап нашёлся!), согреть своей неуклюжей заботой, а Вы в это время твердили с укоризною: «Нет! Вы не такой, каким хотите казаться. Вы такой-сякой…» У меня от бессилия что-либо доказать, объяснить, изменить просто останавливалось сердце. Почему Вы тогда так со мной?

Предыдущее Ваше письмо, наполненное любовью и нежностью, было чудодейственным бальзамом. Оно буквально окрылило меня! А это? А это – повергло в уныние…

Пишу с продолжением.

Ура! Получил Вашу телеграмму. Большое Вам спасибо! Всё сказанное в первой части письма отменяется. А ещё Вы позвонили!!! Я услышал Ваш голос. Кажется, немножко не такой, как в Карпатах, но всё равно родной! Как мне хорошо, Любушка! И как мне хочется не только слышать, но и видеть Вас. В день рождения я желаю себе (и Вам!), чтобы мы встретились весной, чтобы нам было хорошо.

До свидания, Любушка. Володя. 4. 02.89 г.»

«Здравствуйте, Володя!

Не писала Вам, кажется, целую вечность. Быт заел. Сегодня бросила всё и даже приболевшую маму (гипертония) оставила без внимания на время, чтобы ответить Вам. Получила два Ваших письма. Господи, сколько их пришлось ожидать! Какую радость они доставляют, я не могу выразить словами. Не сердитесь за то, что задержалась с ответом, я и сама вся испереживалась. Скоро и фотографию пошлю, ко дню рождения, может, и не получится, а вот ко дню Советской Армии успеет.

Володюшка! Милый! Разве я могу выбросить Ваши письма!? Они как бальзам для души! Храню и перечитываю их! Прячу так далеко, что никому их не найти. Мама догадывается и беспокоится, просит порвать, а я не могу: не поднимаются руки!

Мама мне говорит: «Если ты поедешь, надо тогда менять всё, и обратной дороги тебе потом уже не будет». Вот вопрос! Я всё равно приеду, чего бы это мне не стоило. Правда же, мы всё равно встретимся?! Где угодно и когда угодно! А про санаторий в Украине написала потому, что так мне легче и проще будет с Вами встретиться.

Писала, писала и не написала ничего главного. Наверное, никогда не высказаться в письмах. На прощанье приведу Вам строчки из стихов Рылеева: «…твое отрадное участье, твоё вниманье, милый друг, мне снова возвращает счастье и исцеляет мой недуг».

До свидания. Я жду Ваших писем. Люба. 28. 01. 89 г.»

«Милая, хорошая моя, Любушка!

Написал Вам вчера письмо, которое ещё и не ушло, так как только сегодня утром оно опущено мною в почтовый ящик, а уже пишу следующее.

У нас сейчас вечер, пятое февраля – значит, я уже родился. Ещё вчера я мог условно считать, что мне сорок шесть лет, а в данный момент уже идёт сорок восьмой. «А сколько их ещё не заметённых?» - так спрашивает Р. Гамзатов в стихотворении «Мой день рожденья».

Большое спасибо за все поздравления и пожелания. Много раз я перечитывал Вашу телеграмму, но главное, конечно, Ваш звонок. Я тайно мечтал о том, чтобы Вы позвонили, но не позволял себе надеяться на это. Услышав Ваш голос, я как бы снова побывал в Карпатах, где мне было так хорошо рядом с Вами. Я просто счастлив. Вы даже представить не можете, как мне хорошо от того, что люблю Вас. В очередной раз убеждаюсь в правильности песенных слов: «Мне в холодной землянке тепло от МОЕЙ негасимой любви…»

Володя. 5. 02. 89 г.»

«Здравствуйте, дорогой Володюшка!

Вчера только отправила Вам письмо. Сколько их ещё впереди?! Письма стали смыслом моей жизни. Любимая работа стала менее интересной; всё выполняется шаблонно, когда нет от Вас писем. И тоже каждый раз одолевает страх: «А вдруг всё… или что-то случилось».

Сегодня шла домой с работы и заглянула на почту. Ура! Две Ваших фотографии получила, радости нет предела. Если бы Вы видели меня в тот момент! Осчастливили, Володюшка! Большое, большое спасибо! Я признаюсь, что нахожу симпатичными и другие лица, но что может сравниться с любовью?! Именно Ваше лицо во мне перевернуло всю душу, и там, в санатории, я поняла, что Вами много пережито. Ваше лицо можно разгадывать годами и не разгадать.

Буду стараться доставлять Вам только радость и присылать самые теплые письма.

До свидания. Так хочется прикоснуться, обнять Вас и никуда, никуда не отпускать. Люба. 30. 01. 89 г.»

«Володя здравствуйте!

Получила ещё одну Вашу фотографию. Какая прелесть Ваша фотография, т. е. Вы! Очень похожи на артиста Коренева. Вам, наверное, говорили об этом неоднократно. Володя, всё те же глаза – море безбрежное! Та же грусть. А волосы, губы! В общем, Вы очень красивый, Володя. Наверное, ни одну женщину свели с ума? Прижимала к груди фотографию и сидела в каком-то забытьи, долго размышляла. Почему так сложилась Ваша судьба? Почему обрекли себя на одиночество? Неужели из-за Вашего, как Вы говорите, «жуткого» характера Вы один? Вы интеллигентны и тактичны. Значит, не сможете дурно поступить. А то, что Вы грубы и сердиты (из Ваших же слов), так это просто устали от одиночества. Нервишки расшатались.

Запомните, Володя, что бы Вы мне не внушали, никакая сила, никакая холодная логика не способны отвернуть меня от Вас. И чем больше будете выискивать в себе недостатки, тем больше буду любить.

Знаете ли Вы, что сделали со мной?! У меня всегда не хватало чувства уверенности в себе. Вы озарили мне весь дальнейший путь, вдохновили, вернули силы, надежду, здоровье, сон. Я беспредельно благодарна. Спасибо, родной!

Володюшка, если у нас с Вами что-то и может сложиться, то я никогда не решусь на такой шаг, пока полностью не буду уверенной в том, что смогу сделать Вас счастливым, ибо Вы мне дороже, чем моя любовь.

И не смейте больше о себе писать дурно!

Послезавтра у Вас день рождения - «Я для Вас в этот день замечательный своё верное сердце отдам!..» Будьте здоровы и счастливы, как никто другой. Хочу быть с Вами в этот день хотя бы мгновенье.

До свидания, Володюшка. Жду с нетерпением Ваших писем. Любовь.

3. 02. 89 г.»

«Здравствуйте, мой золотой!

Позавчера говорила с Вами по телефону и почувствовала, как искренне хотите, чтобы писала Вам. Хорошо, я буду стараться писать как можно чаще, только бы Вы этого хотели. Страстно хочу увидеться с Вами и боюсь, так как всё чаще и чаще повторяете, что может произойти разочарование. И я стала задумываться. Да, конечно, возможно и такое с Вашей стороны. У меня весной появляются веснушки… и ещё что-нибудь может быть не в Вашем вкусе. Тогда, может, лучше сидеть дома и никуда не ездить?!

Своё мнение на этот счёт по отношению к Вам я уже сказала. Никакие законы, никакие разубеждения, никакая холодная логика не могут сломить меня. Поверьте, Володя! Вы мне нужны любой, какой бы Вы ни были: хороший или плохой, учёный или недоучка, здоровый или больной…Ведь жалея, любят сильнее. Мне всё в Вас нравится. Искренне пишу, куда ещё искреннее. Ну почему не верите?

Как прошёл день рождения? Удался ли пирог? Видите, какой Вы молодчина?! Я после телефонного разговора так и не уснула, и всё равно было очень хорошо на душе.

Нежно целую Вас. До свидания. Люба. 6. 02.89 г.»

«Добрый день, Володюшка!

Вчера по дороге домой получила Ваше письмо. Утром раньше пришла на работу и села отвечать. «Мне не надо судьбы иной, лишь бы день начинался и кончался тобой».

Володечка, каждая строчка в Вашем письме имеет глубокий смысл, и стих, как крапивой, обжёг. Ведь я ощущаю то же самое, а когда ещё Ваша печаль - тоска передаётся мне, то невозможно и выразить моё состояние. Совершенно с Вами солидарна – дела делаются механически, потому что их надо делать. Не могу заставить себя читать или смотреть фильмы. Не справляюсь с собой совершенно, одни Ваши глаза на всё поле зрения, теперь ещё более выраженные после Вашей юношеской фотографии. Скоро и я Вам пришлю свою фотографию. Сфотографировалась в той одёжке, в которой Вы просили. Что же там из меня получилось?

Сон Ваш, Володюшка, противоречив. Если придётся Вас защитить, думаю, что смогу. А вот Вы сможете?

Хороший мой, я же всё - всё понимаю, как Вам нелегко, какой вред здоровью наносит Вам Ваше одиночество. Мой золотой, пишите мне чаще, мне так нравятся Ваши письма. Я так хочу быть с Вами: встречать Вас с работы, готовить обед, ухаживать, заботиться и нежно – нежно любить…

До свидания. Пишите, я так грущу. 7. 02. 89 г.»

«8. 02. 89 г. Любушка! Я нашёл в последнем письме ряд вопросов, на которые не ответил. Вот этим сейчас и займусь. Я у мамы один. Дочерей у неё нет. Наверное, это плохо, но уж как есть. У мамы, то есть у нас, есть небольшой домишко в городе Бобринец Кировоградской области, в трёхстах километрах от Днепропетровска. Не очень далеко, но добираться теперь трудно, так как мама на костылях. Приходится искать частную машину, здесь возле дома кое - как втискиваемся, а там возле дома кое- как выбираемся из машины. Вот так пока и живём. Дай бог, чтобы и дальше не хуже.

Петечке ещё в сентябре исполнилось шестнадцать лет, тоненький он у меня, согнувшийся, как вопросительный знак, росточку среднего – сто восемьдесят три сантиметра. В этом учебном году начал, наконец, заниматься спортом, что я приветствую. Ходит в школьную секцию какой-то борьбы с элементами восточных единоборств – так, кажется.

Петина мама Саша не замужем. В этот раз они приходили вдвоём. Она с моей мамой беседовала в комнате, а мы с Петюшей - на кухне под аккомпанемент ножей и кастрюль. Я уже говорил Вам, что пек медовик. Он у меня немножко пригорел, но без ложной скромности замечу, что получился хорошо: коричнево- красного цвета, высокий, источающий тонкий медовый аромат. Ребёнок оценил – съел огромный ломоть и домой унёс половину пирога.

Как бы мне хотелось и Вас угостить! Вы постоянно рядом со мной. Мне хочется рассказывать Вам всё, что интересно мне. Всё для Вас! Это симптомы известной болезни. И здесь не нужен никакой диагностический аппарат. Эта болезнь – любовь.

Сегодня уже суббота, 11. 02. Получил два Ваших письма. Читал Ваше первое письмо – рот до ушей. Улыбаюсь от счастья. Давно забытое состояние. Да! Уже давно не получаю я писем (только из дому), тем более, таких замечательных, тем более, от любимой женщины!

…Читал второе Ваше письмо, и на смену улыбке мою физиономию оседлала кислая гримаса. Ну что же это Вы так: «Может, не стоит и ехать?» Да как Вы можете родить такую мысль? Мысль для меня губительную! Если Вы не приедете, то размер трагедии я предсказать не берусь. Вы, давшая мне радость любви, вселившая надежду, ставшая путеводной звездой в беспросветной темени моей жизни, хотите убить меня своим решением «не приезжать»!!! Как такое возможно?! Нет, я этого не принимаю! Дайте мне торжественное обещание, что обязательно приедете! Под салютом всех вождей! У нас в школе была такая клятва, а вождей тогда было четверо.

Вы же хотите приехать, и я этого очень хочу. И где же был профессиональный гуманизм в момент написания этих губительных слов? Чтобы я от Вас, Любочка, больше не слышал таких слов. Я тут с ума по Вам схожу, а Вы …? Так мне никакое лечение не поможет, милый друг.

Думаю, вот, какой бы Вам подарок сделать (собственноручно, разумеется), чтобы помнили Вы меня вечно, чтобы в памяти Вашей был не только мой расплывающийся с годами образ, но моё неизменное живое чувство. Образы выветриваются из памяти, а вещи остаются надолго и способны возвратить, оживить былое. До свидания. Володя».

Володюшка, здравствуйте!

Всё никак не напишу Вам, чтобы Вы не беспокоились по поводу своих писем. Они и Ваши фотографии находятся в надёжном месте. Перед сном почти всегда перечитываю их, хочу увидеть Вас хотя бы во сне.

У меня сегодня лирическое настроение. Я Вам обещала стих И. Фонякова, пишу:

Вам понравилось? Солнышко моё, я так по Вам соскучилась. Что хотите думайте обо мне… Приеду и раздавлю в объятиях – такой запас энергии во мне накопился. Нет – нет! Конечно же, нежно – нежно обниму.

Володюшка, Вам мои письма хоть чуть-чуть помогают? Для меня Ваши письма - единственная радость, сила, здоровье. Ими только и живу, поверьте, мой родной! Пишите мне больше и чаще.

Буду заканчивать, скоро опять встретимся в письме. Целую Вас.

Почувствуйте это… До свидания. 8. 02. 89 г.»

«Получил сегодня, Любочка, три Ваших письма. Собственно, письма - два и одну открыточку. Ну и вреднющая Вы, Любовь Иосифовна: «Только увидеть и всё…». Да я Вас съем, как волк съел бабушку Красной Шапочки. Я только и живу тем, что жду встречи с Вами. Что же это Вы из меня верёвки вьёте, а не я из Вас? Мы так не договаривались! Отрекитесь от этих своих ужасных слов, Любушка! Будьте, пожалуйста, покладистой. Будьте безропотной, прошу Вас, и тогда, как поется в любимой песне моей бабушки Анюты: «Смерть одна розлучить нас...» Не перевожу, думаю всё здесь понятно.

Знали бы Вы, как нравились мне наши первые встречи там, в санатории, когда Вы легко без капризов и жеманства зашли ко мне в комнату, сказали, сколько Вам лет, рассказали о себе. Мне показалось, что Вы не красились, во всяком случае, это было незаметно. И ещё было много другого, чем Вы меня пленили совершенно, при этом не подозревая, чем именно, поэтому не могли использовать всего этого в качестве искусственных приёмов. Единственное, что омрачало мне радость общения с Вами – это периодические Ваши отталкивания меня от себя.

А теперь я думаю, как я раньше жил без Вас, без Ваших писем, без Вашего участия. Теперь я понимаю, насколько богаче стала моя жизнь. Вот так, Любочка! А Вы – «Только увидеться». Нет!! Я жду Вас надолго. Володя. 14.

02. 89 г.»

«Володюшка, здравствуйте!

Два дня не писала Вам, были выходные. А в понедельник думала, что получу фотографии и отправлю Вам вместе с письмом. Но знаете, Володюшка, у них, оказывается, не было нужной бумаги, поэтому фотографии задерживаются. Я даже расстроилась, ведь Вы ждёте, правда?

Получила два ваших письма. Сколько же они приносят счастья, мой дорогой. Спасибо, спасибо и ещё раз спасибо! Что Вы сделали со мной?! Вы не представляете, что я ощущаю, читая Ваши письма… В эти минуты всё млеет внутри, сладкая истома растекается по всему телу. А ваш голос по телефону… Чувствую, что приеду к Вам и не смогу жить без Вас больше. Сознание того, что мы будем неразлучны, смягчает даже самые тяжёлые испытания, а если не получится… Вот почему мне страшно, милый мой, самый дорогой, решиться на такой шаг, т. е. приехать. Я это поняла ещё там, в Карпатах, вот почему я не пришла к Вам в ту ночь, когда Вы меня так ждали.

И все равно я безмерно счастлива от того, что Вы есть в моей судьбе! Письма Ваши, а тем более фотографии под расстрелом не порву! Да! И Вам не надо об этом беспокоиться. Никакой сыщик их не сыщет.

Володечка, ну как мне быть? Вы, конечно, мне здесь не поможете. Всё должна решить сама!

До свидания. 14.02. 89 г.»

«Вы уже истомилась, наверное, Любочка, в ожидании моих писем? Простите меня, милая, простите! Я был неделю в командировке в стольном граде Киеве. Позвонил как-то маме, а она мне, знаете, торжественно сообщила: «Тебе два письма из Омска». И так легко мне стало, и так хорошо на душе, что Киев стал ещё краше. И даже приснились Вы мне в полнолуние. Содержание сна не помню, а вот как Вы выглядели – это я помню: в красной курточке и брюках. А теперь я Вас вижу рядышком, т. к. получил, наконец, долгожданную фотографию. Какая Вы молодая и симпатичная! Просто прелесть! И как это я – дубинище – мог Вас не видеть в Карпатах? Да ещё живя в соседней комнате?!

…Что же это Вы, Люба, делаете?! «Не смогу приехать». Да как Вы можете такое говорить! Вы просто профессиональный убийца, а не Любушка! Я только о Вас и думаю, Вами живу, а Вы? «…не смогу приехать». Да я только мысленно произношу Ваше имя – у меня рот до ушей, что, конечно, меня не красит, так как улыбка мне не идёт. Я давно не улыбался, а слово «Любимая» для меня многие годы было чужим, просто иностранным.

Нынче всё у меня освящено радостью моей к Вам любви, ожиданием встречи с Вами.

Не единожды я говорил Вам эти слова М. Лермонтова, которые в полной мере отвечают моему нынешнему душевному состоянию. Неужели Вы позволите, чтобы «…мечтанья те погибли в полной красоте».

А отпуск Вы можете провести у меня, со мной. Только бы у Вас и у нас всё было благополучно, только бы никто не помешал Вам приехать! Запомните, Любочка, если Вы не приедете, - это для меня обернётся трагедией. Я не шучу и не шантажирую Вас. Всё – правда. Потому и живу, что жду, надеюсь на встречу с Вами. До свидания, Любушка. Володя. 25. 02. 89г.»

«Здравствуйте, моя дорогая Любовь!

Я и не подозревал раньше, как сладко бывает произносить слово «моя». Бывало, слышал часто встречаемые в обиходе «моя ведьма», «моя змея», а у меня всё как-то некому было адресовать местоимение «моя». Нынче же моё сердце полно радостью – у меня есть моя Любовь.

Это письмо целевое – поздравительное к 8-му Марта, а посему поздравляю Вас с первым весенним праздником, желаю здоровья и счастья, а ещё желаю, чтобы глаза Ваши всегда искрились солнечной радостью. Быть может, день этот будет ненастным в Вашем краю, так пусть озарит его и Вас согреет моё нежное глубокое чувство к Вам. Всего доброго я желаю всему Вашему женскому домашнему сообществу, но так как я ни с кем не знаком, то программирую им всяческих благ телепатически, как Кашпировский.

Знаете, Любочка, а я ведь иногда «слежу» за Вами в тот момент, когда Вы читаете моё письмо. Вот и сейчас смотрю на Вас. Хотите – расскажу, что я увидел? Итак, Вы вскрыли конверт, при этом лёгкая улыбка коснулась Ваших губ, извлекли листочки. Вместе с ними из конверта выпала открыточка, нарисованная мной. Вы взглянули на нее, и улыбка коснулась Ваших глаз. Вы улыбнулись, и я этому рад; если Вам хорошо – хорошо и мне. А теперь Вы принялись читать письмо (ещё не написанное мною), и всё вокруг Вас растворилось: исчезли звуки, предметы…, и Ваше сознание рождает свои образы.

Я вижу Вас такой, какой увидел в момент, когда Вы буквально пронзили меня взглядом своих прекрасных глаз. Сейчас мне значительно легче – у меня есть Выша чудесная фотография. Как хорошо, что Вы сфотографировались в «моей» любимой одежде.

Ещё только 8-е Марта впереди, а мне уже хочется готовить Вам поздравление к другому празднику. Если бы так было всегда!?

Володя. 26. 02. 89 г.»

«Здравствуйте, Вовочка!

Наконец-то я с Вами, т. е. пишу Вам. Хотя мысли ни на минуту не покидают Вас, а просто нет возможности писать Вам часто. Сама очень от этого переживаю. Не огорчайтесь, Володюшка. Вы же чувствуете, что значите для меня! Порой у меня просто нет слов, чтобы выразить эти чувства. А вы мне всё равно пишите чаще, не дожидаясь моих писем, если, конечно, можете. Поверьте, я так жду Ваших писем, как никто другой.

Простите меня за тот случай, о котором недавно опять упомянули в письме, когда я сказала: «Вы не тот, Володя, за кого себя выдаёте». Быть может, и меня можно понять. Ведь Вы уже тогда желали общения со мной, говорили красивые слова в мой адрес, а из столовой пошли с другой женщиной. Поймите, что и те минуты мы могли быть вместе. Помните, отказались поехать со мной на экскурсию в Ужгород? Нужно было собираться в дорогу? Ну, разве это причина? А я бы поехала! Уже тогда потеряла рассудок.

Представьте, что мы могли бы быть с Вами вместе целых полдня. Какой-то страх одолел меня в те мгновения, боялась, что Вы можете не подойти ко мне больше. Простите ещё и ещё раз. Я Вас за всё, за всё прощаю.

Володечка, миленький мой, дорогой! Письмо Ваше. У меня кружилась голова. Спасибо! Спасибо! Мне так хорошо от Вашей любви, что со мной невесть что происходит. Порой мысленно разговариваю с Вами, улыбаюсь. Николай замечает всё это, так как постоянно не сводит с меня глаз, и говорит: «Да, вижу, что с тобой происходит и даже готов тебе помочь, но только знай, что если оставишь меня, то мне не жить».

Володюшка, и всё же, что бы ни случилось, я приеду! А сейчас надо прощаться с Вами, хоть и не хочется. До свидания. Люба. 28. 02. 89 г.»

«Знали бы Вы, Люба, с каким чувством сладкой надежды я теперь подхожу к почтовому ящику! Я постоянно жду Ваших писем. И вот вчера по Вашей милости у меня праздник – письмо из Омска. Едва вскрыв конверт, я стараюсь определить характер письма, но не само содержание, конечно, а его тональность, Ваше состояние в момент его написания. И это я стараюсь сделать по почерку, т. к. известно, что почерк меняется с изменением внутреннего состояния человека и по нему даже можно предсказать предстоящее заболевание; по сокращениям слов, исправлениям, по объёму текста и пр. Сначала я буквально проношусь по строкам, как всадник без головы(!), именно так; а затем, второй и последующие разы, «проезжаю» медленно, как на телеге, часто останавливаясь, а иногда и возвращаясь назад.

Что я замечаю, Любушка? А то, что от письма к письму Вы стараетесь от меня избавиться. Нет! Не то, чтобы избавиться, а вот приехать не хотите. Вернее, Вас не пускают, Вас отговаривают, а это имеет большое значение. Конечно, если я один прошу и умоляю Вас приехать, а остальные всякими способами, имея в своём арсенале довольно значительные силы, а порой просто непобедимые – детей, против меня, то чья возьмёт!? У нас с Вами нет ребёнка, который мог бы помочь мне даже одним своим существованием. Написал эти слова и остановился. А почему бы у нас не быть ребёнку? Извините!..

Вы такая молодая и, как говорили в пору моего детства, славненькая! Каждый вечер я смотрю на Вас и благодарю Вас за фотографию, а Бога или судьбу - за посланную мне встречу с Вами.

… Да, Любочка, я не тот, за кого себя выдаю! Не тот! Вернее, я себя и не выдаю ни за кого, я говорю Вам правду, что я безвольный слабый человек. А ещё тугодум, наверное. Конечно же, я должен был поехать с Вами в Ужгород. Да мало ли чего ещё я должен был сделать!? Прежде всего, я должен был увезти Вас с собой в день своего отъезда из санатория. Но Вы не захотели или не решились. Но я всё-таки совершил несколько подвигов. Сдал билет, купленный заранее, чтобы побыть с Вами; чтобы видеть Вас как можно дольше, я не уехал во Львов ночью – той самой ночью, когда Вам ставили банки и когда я Вас безнадёжно ждал у себя… Вот так.

Я, Любовь, Вас просил: не советуйтесь ни с кем, потому что Вас отговорят от поездки. Для меня даже сами слова «не приезжать», «просто увидеть из окошка» ведут к катастрофе. Если бы я мог разлюбить Вас, тогда бы я видел какой-то выход… Вы ведь видите моё к Вам отношение?! Если не приедете – будет обида, тоска, досада, просто трагедия. Приезжайте! Жизнь человеческая так коротка, что умереть надо, хоть однажды испив полную чашу счастливой любви, а не разочарований и неудач! У последней черты уже всё безразлично, наверное.

В конце Вашего письма есть строка: «Вовочка, что бы ни случилось, я приеду!» Какие окрыляющие слова! Я Вам верю и надеюсь, что Вы не только говорите красивые слова, но и выполняете всё, что обещали. Я жду радостного апреля и счастливого мая.

Володя. 4. 03 . 89 г.»

В ожидании счастливого мая

«Сегодня 8-е марта. Серый дождливый день. Только что проводил гостей – это были Петя со своей мамой – и извлёк из почтового ящика для себя радость – Ваше письмо, Любушка. Посмотрел на конверт, и почему-то неосознанная тревога охватила меня. Ну вот. Так и есть: какие-то сомнения? Какой-то не тот термин я употребил. Да я его, как мне кажется, и не употреблял вовсе. Что же Вы, Любочка, на меня так? Не дай Бог, ещё поссориться в письмах. Я уже просто боюсь Вам писать, чтобы Вы не обиделись, чтобы не потерять Вас! Я Вам уже три письма после Киева отправил и теперь думаю: «А что я там писал? Не обидится ли Люба?» Раньше я писал Вам и не думал, что писать, а писал, что думал. А теперь? И теперь так буду, но Вы никогда ни на что не будете обижаться, да! Мы ведь любим друг друга!

… Как мне Вас не хватает и в будни, и в праздники, которые для меня теперь и не праздники вовсе, а сплошная тоска и мука. Я всё забросил: не читаю, не рисую. Живопись, основное моё увлечение, приносившее радость, забросил тоже. Вы заполнили всё моё свободное время – мои мысли, моё существование. Вы взглядом своих любящих глаз уничтожили меня как свободного человека. «Прычарувала!»

Любушка, едьте ко мне! Так и скажите: «Еду к Вовочке. Он без меня погибнет, я должна его спасти. Я обязана! – так мне велит сердце, так завещал Гиппократ».

Теперь я с Вами прощаюсь. Хочу ещё сегодня кое-что сделать для Вас.

Володя. 8.03. 89 г.»

«Ну, здравствуйте, Володюшка!

Сердце щемит такой тоской, что и выразить не в состоянии и написать, поверьте, не было никакой возможности, т. к. Николай ни на минуту не оставляет в покое. Да, знайте, Володя, я уже изменила. Духовная измена выше гораздо физической. Да, полюбила… И хочу в Ваши объятия, хочу прижаться к груди и слышать Ваше дыхание. Хочу, хочу, хочу! Думайте, что хотите.

Вовочка, мой дорогой, для меня тоже жизнь обернётся трагедией, если я Вас не увижу. Я буду стараться всё предпринять, чего б это мне не стоило. Вот только что потом из этого выйдет - это вопрос? Разум совершенно отвергаю. Наверное, сошла с ума!? Будьте хоть вы рассудительным, может, ещё не поздно меня остановить? Вы старше, опытнее, мудрее во сто крат. Жду Вашего ответа. Я всегда жду Ваших писем с нетерпением. Для меня теперь дороже их нет ничего на свете.

Только бы Вы не разочаровались во мне. Как я этого боюсь, ведь я так полюбила Вас. Боюсь показаться смешной… Мне кажется, что я потеряю дар речи, когда увижусь с Вами, у меня будут подкашиваться ноги, всё будет валиться из рук. Со мной такое впервые, Володя.

Володюшка, дорогой, спасибо за всё, за всё. Мне очень приятно, что Вы думаете обо мне, заботитесь. Спасибо за подарок, который привезли мне из командировки, за поздравление к 8-му Марта, за такую чудесную открыточку…

Скоро опять напишу. Любовь. 10. 03. 89 г.

P.S. Володя, вот ещё что. Мне предлагают путёвку в Сочи с 10 июня. Путёвка очень хорошая: комната одноместная и лечение эффективное. Можно купить курсовку – может, приедете? Жду ответа, совета».

«Что же произошло, Люба?! Почему нет от Вас писем? Правда, в последнем Вашем письме есть фраза, которая готовит меня к тому, что от Вас может долго не быть писем. А почему?

У меня совершенно серое настроение, очень соответствующее нашей нынешней погоде – ветрено и пыльно. Как будто и солнышко выглядывает, и тепло, но на душе пыльно и тоскливо. Не идёт не только живопись, но и вообще ничего, даже письмо. Так бывает. Отложим на завтра.

Вот уже и завтра, т. е. сегодня. Пришёл с работы и обнаружил в ящике письмо. Из Омска. Рад! В письме несколько вопросов и, пожалуй, ни на один из них нельзя дать чёткого ответа, соответствующего абсолютной истине в последней инстанции. Надо быть либо глупцом, либо провидцем, чтобы тоном, не терпящим возражений, изречь: «Поступай так, и ты сделаешь правильный ход». Мне трудно советовать ещё и потому, что я заинтересованное лицо, и хочу, чтобы Вы приехали ко мне. Потому говорю: «Если Вы хотите ко мне (прочтите это предложение с ударением на слове «хотите»), то приезжайте!»

Вы призываете меня быть рассудительным и остановить Вас, если ещё не поздно. Да, я старше, я старее, но от этого не умнее, не мудрее. И как я могу Вас останавливать? Я могу лишь сказать Вам: «Если можете остановиться, – останавливайтесь», но при этом я, что есть силы, тащу Вас к себе. Вы должны это чувствовать, Любочка!

Вижу, что обстановка у Вас дома осложняется, поэтому предлагаю ещё раз – избавьтесь от моих писем и фотографий. Фотографии порвите, а письма, если не трудно, отошлите мне. Во многих из них – да, пожалуй, в каждом – частицы моего сердца, голос души. Меня, в общем – то, не волнует, что кто- нибудь, прочтя мои письма, будет смеяться надо мной. Нет. Просто из – за того, что трудно, а то и невозможно постороннему человеку понять меня, моих чувств, порывов души, характера – всего того, что в пору моей юности в литературе называли «внутренним содержанием», «духовным миром» человека.

Я нахожу в себе массу негативных черт и сходство с «лишними людьми». И вот мой эгоизм твердит: «Любушка, я Вас жду! Приезжайте!» И какой уж тут разум! Хочу прыгнуть в омут нашей любви, а там… будь что будет!

Владимир. 18. 03. 89 г.»

«Вовочка, здравствуйте! Мой самый родной, золотой, любимый! Как Вы только допускаете мысль, что хочу избавиться от Вас?! Где же эта такая нотка проскользнула? Я что-то не припомню. Володюшка, пишите, ради бога, что думаете, я разве сказала, что обижаюсь на что-либо? И прекратите наговаривать на себя.

Вы написали, что самой нужно было быть активнее. От природы просто, наверное, женщине свойственно быть пассивнее, а может – скромнее. Ещё и воспитание сказывается, поэтому самой проявить инициативу - это не в моём характере, даже если вспыхнули чувства.

Всё, что Вы написали о себе, в полной мере применимо ко мне. Так же схожу с ума, жизнь немила. Нет теперь мне удовлетворения в ней. Господи! Я уже думаю: лучше было бы, наверное, не подходить мне к тому кабинету медсестры. Всё бы, может, и прошло… Но при одной мысли, что не будь Вас у меня… Я просто не представляю, как буду жить, если Вы вдруг не станете мне писать. Если Вы, Володя, оставите меня, вместе с Вами уйдёт моя душа. Я чувствую, что рано или поздно такое может случиться.

Посылок никаких не надо! Любимый мой, ну, не утруждайте себя. Я прошу Вас! Ничего – ничего не надо. До свидания. Люба. 16. 03. 89 г.»

«Володечка, мне так грустно, что я хочу опять быть с Вами. Сейчас пойду домой и зайду на почту, может, пришло от Вас письмо. Знаете, Вы снитесь мне по ночам уже не один раз: будто Вы в наших краях в зимней одежде… Я очень обеспокоена Вашим здоровьем. Берегите себя. Я не нахожу себе места, мне ничего в голову не лезет – только и думаю о Вас. Нет! Так любить нельзя. Это какие-то сплошные муки. Было бы гораздо легче, если бы любить чуточку меньше. Но как это сделать? И я начинаю кидаться в крайности. Согласилась, чтобы мне погадали, хотя раньше никогда ничему подобному не верила. И наговорили мне о Вас … Будто есть у Вас две любимых женщины и хотите Вы от меня всего – на всего… и т.д. и т. п.

Как мне стало скверно на душе. Зачем я Вам всё это пишу, ещё и Вас расстраиваю. Весь день ходила, как пришибленная, а затем получила в\Ваши письма – они вывели меня из этого состояния. На следующий день только осознала ошибку. Становится мне мучительно стыдно за себя, так что по – прежнему хочу, чтобы писали мне и доверяли самое сокровенное.

Я буду стараться всегда понимать Вас. До свидания. Люба. 20. 03. 89 г.»

«Здравствуйте, Люба!

Сегодня получил два ваших письма. Вопросов поставлено много – будем отвечать. Начинаю с конца последнего письма.

Я не считаю Вас особенной, не хочу делать из Вас памятника, какого-то каменного изваяния, потому что это вредит общению в повседневной жизни. Но, как и все влюблённые, мы конечно, несколько идеализируем друг друга. Ну и пусть. Пусть будет немного сказки, немного праздника – ведь плохо, когда в жизни одни серые будни. Наши будни должны быть окрашены нашим состоянием в иные цвета, среди которых преобладает пока розовый цвет.

Передо мной лежит календарь. Спрашиваете совета? Советую. Берите отпуск с 3 мая по 31. Получается 24 рабочих дня, а приезжайте 22 апреля, Вы ведь не работаете по субботам. Получится не 2-3 недели, а полтора месяца. Приезжайте, там, т. е. здесь, всё решим, куда ехать, что делать. И вообще всё, что сможем.

Обратных билетов брать не надо, так как дорога есть только в одну сторону. Не переживайте, билеты возьмём здесь или в другом городе.

Живу ожиданием Вашего приезда. Учтите, Любушка, раз уж пришли в тот вечер к медпункту – значит, суждено Вам меня любить. Володя. 24. 03. 89 г.»

«Вовочка, мой родной, сегодня уже ездила заказывать билеты, но, оказывается, поторопилась. Завтра будет - за 30 дней. Поеду завтра. Конечно, можно и на 2 мая взять, но это праздник, все дома, а мне лучше уезжать, когда все домашние уйдут по своим делам.

Не верится, всё равно не верится, что встречусь с Вами. Мне кажется, что в дороге что-то случится, или ещё хуже – в воздухе, т. е. с самолётом.

Вы бы видели, Вовочка, как я радуюсь предстоящей встрече, когда дома одна – прыгаю, как коза. Я уже ночи не могу спать, но чувствую себя всё равно прекрасно - вот что значит благоприятные эмоции. Здесь Карнеги бессилен – здесь только Вы, Вы и ещё раз Вы!

До встречи, мой хороший. Я так соскучилась, что передать нельзя. И наполовину сошла с ума. Правда. Эта болезнь не должна больше длиться. Надо, надо, надо увидеться. Целую много раз! Любовь. 3. 04. 89 г.»

«Володюшка, ура!!!

Вылетаю 2 мая в 12-50, время московское. Встречайте в Киеве, если можно. Если не сможете по какой-то причине встретить меня в Киеве, то напишите, каким транспортом до Вас лучше добраться.

Конечно, я бы очень хотела, чтобы Вы встретили меня, как только сойду с трапа.

Знайте, что нет высшей радости, чем встретиться с Вами, услышать Ваш голос, прикоснуться… Я так жду этого дня. Вот приеду и не буду ни есть, ни спать, буду только смотреть и смотреть на Вас, чтобы насмотреться. И поедем с Вами, куда захотите. Увозите меня куда угодно – нет жизни без Вас. Я не боюсь даже разбиться, что в последнее время случается с самолётами. И это, наверное, был бы лучший выход из создавшейся ситуации. Простите меня, но вот такие порой нездоровые мысли лезут мне в голову. Как мне разделить Вас и детей?!

Володюшка, почему я Вас больше люблю? Даже по письмам можно судить – пишу почти каждый день.

Целую, целую, целую! До встречи. Ваша Любовь. 6. 04. 89 г.»

«Здравствуйте, Люба!

Пишу из города моего детства. Приехали мы с мамой сюда в понедельник, 4 – го апреля, когда ещё было солнечно, а теперь пасмурно, ветрено, холодно. В доме 9 градусов тепла. Весь день нахожусь во дворе, т. к. дел всяческих масса. Вечером едва дополз до кровати и, укрывшись тремя одеялами и одним стареньким пальто, пишу Вам письмо.

В трубе воет домовой. За окном слышен лай собак. Я уже согрелся; слипаются веки, и хочется спать. Откинул голову на подушку, и рой мыслей, перегоняя друг друга и смешиваясь в своём быстром беге, пронеслись в голове. Подумал о том, что моя скромная посылка, посланная Вам ко дню рождения, ещё в пути; и может случиться так, что Вы не получите её по какой-нибудь причине. Или Вам не понравятся конфеты, или Вам не понравится вазочка из самшита с гравировкой Ваших инициалов, или, может, Вы не любите Паустовского, или вообще ничего этого Вы не сможете принести домой, дабы избежать вопросов, на которые невозможно дать ответ.

Я слышал когда-то чудесное стихотворение С. Щипачёва, дарю его Вам.

Напишите о своём празднике.

Любочка, знайте, что, кроме всего, я дарю Вам «Эхо любви» в исполнении Анны Герман. Где бы и когда бы Вы не услышали эту песню, – это для Вас! Ещё раз желаю Вам счастья, моя дорогая!

Володя. 6. 04. 89 г.»

«Наконец-то, Любочка, я получил от Вас письма, два одновременно. И как это у наших почтовых работников получается? А мне мучайся!

Очень хорошо, что уже куплен билет! Очень! Правда, лучше бы прямо в Днепропетровск, но, с другой стороны, - это тоже хороший вариант: можно ещё один город посмотреть – красавец Киев. А «ура» я скажу тогда, когда мы будем дома. Я тоже становлюсь очень суеверным. Да ещё я такой невезучий, что нужна огромная Ваша везучесть и Ваше упорство и мужество, чтобы осуществились наши мечты.

Сегодня, когда я пишу это письмо, у Вас должен быть праздник. Даже если нет гостей, то Вы проводите его в кругу своей семьи. А как? У вас весело и шумно? Или торжественно? Мне бы очень хотелось, чтобы к этому дню Вы всё-таки получили мою скромную посылочку. Я хотел послать Вам вишнёвого варенья, но побоялся, что банка в пути может разбиться, поэтому варенье будете есть здесь. Как Том Сойер – столовой ложкой.

До свидания. Володя. 11. 04. 89 г.»

«Здравствуйте, Любушка!

Билеты на поезд уже лежат у меня дома – один в Киев и два обратно. Из Киева на пятое мая. Сегодня же напишу и в Киев, чтобы выяснить, где мы там будем жить. Желательно ближе к центру. О нашей встрече не думаю, так как боюсь спугнуть. Суеверный какой-то?! Только бы всё у нас было благополучно и ничего бы нам не помешало. Пусть хоть раз в жизни повезёт.

На работе сейчас одни неприятности. Не получился эксперимент, к которому готовился довольно долго, вышла из строя установка – и такое невезение весь апрель. Прямо по законам Мерфи: всё, что может портиться – портится, всё, что не может портиться – портится тоже. В небе яркое солнце, жара в дневные часы, а в душе пасмурно и уныло, как в дождь. И только мысль о предстоящем мае и нашей встрече нежным теплом согревает мою озябшую душу.

Смотрю на изображение закарпатского замка, и порой не верится, что всё это было. А иногда как-то вдруг перемешаюсь во времени и просто чувствую себя идущим по аллеям парка вокруг озера. Я по вечерам в холоде и одиночестве обходил озеро и взирал на замок. Вспомнилось почему-то, как однажды подошла молодая девушка и, глядя на мой эскиз, сказала: «Хочу быть графиней в этом замке!» И ещё что-то говорила, и спрашивала, а затем ушла, как мне показалось, с обиженным лицом…

Ну, вот и всё. До свидания. Ваш Владимир. 14.04.89 г.»

Иванов достал очередное письмо. Оно было в конверте без марки, а вместо адреса – подпись: «В Сибирь, Любочке». Мысленно улыбнулся. Вспомнил, что письмо это он вложил в посылку, которую послал Любе ко дню рождения.

«Любушка! Я пишу Вам поздравительное письмо.

В школе нас учили, что перед сочинением, т. е. текстом, надо писать эпиграф. Так вот я решил, что к этому письму тоже нужен эпиграф и помещаю перед текстом следующие слова:

Твоих лучей небесной силою Вся жизнь моя озарена…

(Романс «Гори, гори, моя звезда»)

Я знаю – Вы всегда ждёте моих писем: и с восходом солнца, и засыпая, думая обо мне, о том человеке на земле, кто, хочется надеяться, достоин Вас – единственной и неповторимой. И особенно сегодня, в день Вашего рождения. Да, я не забыл об этом дне, и разве мог я о нём забыть?! Я пишу сейчас Вам – единственной, сгорая в огне любви, подбирая самые нежные слова. Но, оказывается, лучшие из них давно написаны, подтверждением тому является и мой эпиграф. Я всё-таки повторю некоторые из них. «Она приходит, чтобы жить в веках. Она – это наша любовь», - так говорил своей любимой великий Низами. А Саади, удивляясь, воскликнул: «Страдальцы любви, я завидую Вам!» Разве мы с Вами, Любочка, не испытали нечто подобное?!

Как страшно быть нелюбимым, не испытывать самых великих и прекрасных чувств! Я не могу представить тех, кто никогда не любил, кто не страдал и не мучился в ожидании свидания. Я жду вас, Любушка!

Итак, сегодня у Вас праздник. Поздравления, пожелания, подарки, улыбки и цветы. Я присоединяюсь к тем, кто делает это от чистого сердца. От всего этого Вы возбуждены. У Вас чуть зарумянились щёки, улыбка сверкает жемчугом зубов, а глаза… Ваши очаровательные глубокие лучистые глаза освещают нежностью, любовью и счастьем Ваше милое лицо. Часть этого света падает и на меня, моя добрая сказочная фея. Я рядом с Вами в этот вечер, среди друзей и близких я – самый близкий! Но только Вы знаете, что я рядышком. Вы чувствуете мои прикосновения, на Ваших губах мои поцелуи, и потому Вы счастливы.

Прошедший недавно фильм «Разные судьбы» вернул меня в юношеские годы, а прозвучавший в нём романс заставил загрустить:

Но существует и другое: мужчине столько лет, сколько женщине, которую он любит. Этот самообман подходит нам больше.

Вернёмся к празднику и пожеланиям. Желаю Вам счастья и здоровья; здоровья Вашим деткам, всем Вашим близким. Знайте, я люблю Вас самозабвенно, бережно, нежно, радостно, с восхищением.

Ну что за праздник без подарка? И потому я дарю Вам, кроме прочего, мою любимую книгу моего любимого автора К. Г. Паустовского - «Повесть о жизни». На мой взгляд, – это лучший из советских писателей; большой души человек, великий гуманист. Его слова из повести «Чёрное море» адресую Вам: «Она была красива той непосредственной врождённой красотой, которая распространяется на всё: лицо, глаза, волосы; манеру говорить, смеяться и даже сердиться». Читал давно, поэтому за точность изложения не отвечаю.

А в заключение такие древние, но точные слова: Вы – Доброта, Вы – Нежность, Вы – Радость и Счастье, Вы – моя Любовь. Долгого счастья Вам, Любушка.

Ваш Владимир. 1989 марта»

«Володечка, Вы меня шокировали! Вот это да! Я была в таком восторге, открыв Вашу посылочку, – это надо было видеть. Буду откровенна: мне никогда не доставляли столько радости и не преподносили таких сюрпризов. Надо же… Я даже не ожидала, что Вы запомните дату моего рождения, и сама забыла о том, что Вам о нём сказала. Спасибо огромнейшее, мой дорогой! Вот Вам и «ничего не надо». А как приятно – я без ума! Ещё и ещё раз от всей души благодарю за такое внимание, заботу, тепло, радость огромнейшую, что доставили мне.

А вазочку – неужели своими руками? Ай да, Володюшка! Ну и мастер! А письмо чудодейственное… Весь день под впечатлением, не понимаю, что делаю, лишилась рассудка. Оно полностью вытеснило серые мысли и повлекло ехать, только ехать. У меня такое чувство, что я попаду в Ваши объятия и растворюсь, меня не будет. Ну и пусть!

Читаю присланную Вами книгу. Я тоже люблю Паустовского. Спасибо за чудесную повесть. Я долго ещё буду под впечатлением от Вашей посылочки, поздравительного письма. Ваше письмо! Такие эпитеты, столько цитат, стихов…эпиграф! Я бесконечно счастлива! От всего кружилась голова. Не хочу ни за что и никогда, чтобы это однажды кончилось!

До встречи, дорогой. Целую Вас! Ваша Любовь. 11 – 13. 04. 89 г.»

«Мне кажется, Люба, что я забросал Вас письмами. И знаете, что я подумал о нашей встрече? Мы, наверное, будем молчать, во всяком случае я, так как теперь Ваша очередь говорить. Я своё в Карпатах отговорил, добиваясь с огромным трудом Вашего расположения.

Сегодня утром, уходя на работу, получил Ваши письма и теперь знаю, что поздравление моё получили и что принесло оно Вам немножко радости. И я этому рад! Очень рад! Да, Любочка, вазочку я сделал сам. Из самшита; дерево очень твёрдое, и самое сложное было – это вырезать букву «Л». А где же она теперь находится? На работе? или у знакомых?

Приезжайте! Ни о чём не жалейте. Я придерживаюсь принципа, что лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что не сделал. Жду!

Володя. 16. 04. 89 г.»

«Здравствуйте, Люба!

Думаю, что пишу Вам последнее письмо перед маем. Сегодня получил Ваше письмо. Оно такое восторженно – ласково – тёпленькое, что перечитываю его уже третий раз. И даже «сбежавший» суп не привёл меня в дикую ярость. Суп я варю из пакетика, на котором написано: «Суп из овсяных хлопьев», а получается какая-то болтушка – немножко муки в водичке, но я не возражаю, меня это устраивает.

Теперь несколько слов о Паустовском. Первый раз я прочёл «Повесть о жизни» в восьмом классе. Книга произвела на меня какое-то странное впечатление, растревожила как-то. Я не мог тогда охарактеризовать своего состояния, как не могу его точно описать и теперь. Более всего, я думаю, сюда бы подошло довольно неопределённое выражение: «я ходил под впечатлением». Второй раз я прочёл её после двадцати лет. Был я тогда мечтательным (кое- что осталось и теперь), тонко чувствующим юношей, и тогда было совершенно определённое восприятие: я жил в том времени. Я входил по строкам в текст – путешествовал, голодал, страдал и любил – я прожил эту жизнь. В третий раз – это было в тридцать или немного позже, после смерти отца, которого, как оказалось, я очень любил. В книге даже глава такая есть – «Смерть отца». В этот раз я читал очень долго, т. к. глаза, пробегая строки, не передавали информации (содержания) в мозг – я думал о своём. Паустовский в этот раз заставил меня передумать и осмыслить прошедший отрезок времени, называемый прожитой жизнью во взаимосвязи с окружающими людьми и событиями. Я вспоминал даже то, что было задолго до меня; события, свидетелем которых быть не мог. Я совершенно иначе стал смотреть на людей старшего поколения, стал выспрашивать у них воспоминания и, в силу своего воображения, мысленно рисовать картины, рассказанных ими событий.

К этому времени следует отнести ряд появившихся у меня устных рассказов. Я вспоминал наших соседей, и эти воспоминания детства подарили мне несколько довольно интересных сюжетов. Потом добавились воспоминания родичей: папы, мамы, бабушек – и так в голове у меня появился маленький сборничек рассказов.

Что-то я заговорился, не находите? Хватит, пожалуй, писать. Я имею в виду и сегодня, и вообще в апреле. До свидания. Ваш Владимир. 18. 04. 89 г.»

«Чем ближе к маю я получаю Ваши письма, Любушка, тем с большим волнением и даже страхом их вскрываю и прочитываю. А всё потому, что боюсь прочесть роковые слова: «Приехать не смогу!» Надо же такому случиться! Давным-давно я не волновался по поводу женщин. Относился к ним снисходительно, а иногда с опаской. И вдруг, откуда ни возьмись, – Пухова! Всё перевернула своим тихим и медленным говором, который совершенно не вяжется со страстным содержанием чудодейственных и целительных для меня писем.

…Так, говорите, было много цветов на дне рождения? Это, наверное, очень приятно. Ну, и мое поздравление, надеюсь, усиливало впечатление. По себе сужу – Ваше телефонное и письменное поздравление сделали меня счастливым. Признаюсь, я не очень люблю срезанных цветов: больше люблю цветы, растущие на грядке.

…Мама написала, что у нас во дворе цветёт барбарис. Как жаль, что мы не увидим цветущего барбариса, не вдохнём чудодейственный аромат его цветов!

До свидания. Владимир. 22. 04. 89 г.

«Володюшка, пишу коротенькое письмо. Вы ведь ещё ждёте от меня писем? А я «замоталась» перед отпуском, много дел и дома, и на работе. Не сердитесь, что задержалась с ответом. Я о Вас очень беспокоюсь. Ну почему «унылый дождь на душе»? Ну, скажите, что нужно предпринять мне, чтобы не было этого «унылого дождя»? Неприятности на работе – это временное, пройдут.

Спрашиваете о том, как прошёл день рождения? Володюшка, теперь мне и праздник не праздник. Могу сказать, что в этот раз было особенно много цветов. Так что за один раз не смогла унести домой. И дома цветы, сплошные цветы. Я даже желание загадала, при встрече расскажу.

Скоро – скоро, думаю, увидимся, если ничего не помешает. Я уже тоже очень волнуюсь. Володюшка, и что же это за сила такая, что ни перед кем и ни перед чем не хочет остановиться? Любовь? Как же я хочу в Ваши объятия, Володюшка! А как буду жить потом?! Безумно соскучилась! Ждите. Целую. Любовь. 26. 04. 89 г.»

Краски любви

Иванов очнулся - вернулся из путешествия в прошлое, откинулся в кресле; после прочитанных писем «всё былое в отжившем сердце ожило», и он вдруг подумал о том, сколько же переживаний, а может и страданий, принесла эта любовь в то время всем: и ему, и Николаю, и Любе…

Кто знает, как бы всё сложилось, не будь этих переполненных любовью писем. В апреле 1989 года Люба ходила сама не своя: грустная; осунулась, похудела. Мама забеспокоилась:

- Любочка, что с тобой? Почему плохо ешь?

- Не хочется, мама, меня тошнит… - Может, ты беременна, доченька?

- Ну что ты, мама, у нас не было близких отношений. - Или заболела?

- Да, мамочка, заболела… Я влюбилась! С тобой такого не было? Я должна увидеть Володю, иначе мне будет очень плохо… я погибну!

Мама, хорошо зная свою дочь, поняла, что должна ей помочь. И вот, наконец, долгожданный день встречи, второе мая 1989 года. В аэропорт Борисполь Иванова привезли на своём «Жигульке» Лена с Витей – двоюродная сестра с мужем. Он стоял у выхода из терминала и напряженно рассматривал прилетевших из Омска пассажиров, внимательно вглядываясь в лица. Всё, людской поток исчерпался – Любы не было! Иванов совершенно растерялся и не знал, что делать, он переходил от одного выхода к другому, но Любы нигде не находил. Не прилетела! Совершенно отчаявшись, он повернул голову в сторону выхода из здания аэропорта, словно ища поддержки у родственников, и … в нескольких метрах от него в зелёном плаще и красных сапогах, слегка улыбаясь, стояла Люба. Владимир подошёл к ней, обнял и поцеловал.

Поехали в Киев. Виктор по ходу движения рассказывал о городских достопримечательностях, но влюблённые ничего не слышали. Они сидели на заднем сидении, тесно прижавшись друг к другу и, как школьники, держались за руки. В машине договорились перейти на «ты». Приехали к сестре, пообедали. Лена устроила их в ведомственную гостиницу по месту своей работы. Номер на двоих. Они очень устали от переездов и волнений, и потому решили пораньше лечь спать, чтобы хорошо отдохнуть и утром отправиться осматривать город. Когда Люба вышла из ванной и остановилась в нерешительности, Владимир робко позвал её к себе…

Они нашли друг друга. Или Всевышний? Но в данный момент они об этом ещё не знали…

Утром их разбудило ласковое майское солнышко. Попив чаю и легонько перекусив, они отправились гулять по праздничному весеннему Киеву. Владимир водил Любу по самым красивым местам центра города. На аллеях улиц и проспектов цвели каштаны, на клумбах - разноцветное море тюльпанов. Они шли сквозь розовое утро, окутанные ароматами цветов, а рядом с ними, в ногу, шла любовь. Иванов с явным недовольством обнаружил улыбку на своём лице, что его немало огорчило, так как он искренне считал, что улыбка ещё больше портит его непривлекательное лицо и улыбался крайне редко. Любин взгляд с любовью и обожанием лишь иногда на мгновение сменялся страдальческим выражением лица по причине тесных красивых туфель на высоком каблуке. Кроме Владимира, она ничего и никого не видела и не слышала.

В Киеве они пробыли несколько дней, а затем отправились в Днепропетровск. Иванов оформил очередной отпуск, и они всё время были вместе: гуляли по набережной, ходили в парк Шевченко и Чкалова. В одну из таких прогулок на проспекте Карла Маркса их встретил Володин сотрудник Бондаренко В. М., который позже сказал в лаборатории: «На днях встретил Иванова с симпатичной девушкой, лет на пятнадцать моложе его». Любе было тогда тридцать восемь лет - «бальзаковский возраст». Возраст, когда приходит вторая любовь: более зрелая, более сильная, может быть, даже болезненно сильная; страстная и безрассудная. Эта любовь победила в ней пуританку. Иванову было сорок семь, он впервые, кажется, влюбился в женщину, которая любила его.

Они на пару недель съездили к Володиной маме, которая жила в маленьком провинциальном городке. Мама, бывшая строгая учительница, к этому визиту отнеслась сдержанно. Люба хозяйничала в доме и на огороде, мама не вмешивалась. Вернулись в Днепропетровск, и вновь понеслись чудесные дни любви. Но отпуск у Любы закончился, и она возвращалась домой. Тоска! Расставание ужасно, тем более надолго.

Осенью Люба снова берёт отпуск и летит к сестре в Волгоград, но через Днепропетровск, и опять две недели они проводят вдвоём, вновь расстаются на полгода. Все эти тягостно длительные перерывы между короткими островками счастья были заполнены спасительными письмами. Всего же писем за два с лишним года каждый из них написал около трёхсот.

Летом следующего года заболела Володина мама, и он, взяв отпуск, приехал к ней. Люба тоже приехала на пару недель им помочь. Осенью она получила путёвку в санаторий «Жоэквара» в Гаграх, и Иванов поехал к ней на свидание. Попутный автобус подвёз его прямо к санаторию, вернее, он обломался у санатория, и все вышли. Корпуса санатория образовывали внутренний двор с невысокими экзотическими растениями на клумбах. Зайдя во двор, Иванов спросил у прохожих, где находится административный корпус, и направился к нему. И вдруг залитое солнцем и напоённое морским воздухом пространство двора рассёк Любин голос: «Володюшка!» Возглас был настолько громким, что, казалось, отразившись от окружающих зданий и усилившись, унёсся затухающим эхом в ущелье. Иванов поднял глаза и в раскрытом окне третьего этажа увидел улыбающуюся Любу. Он помахал ей рукой и подошёл к кабинету главврача:

- Можно войти?

- Захадзи, дарагой!

- Здравствуйте, доктор!

- Здравствуй, дарагой, садысь. Что желаешь? - Отдохнуть в Вашем санатории.

- Вот бумага, пиши заявление. На сколько днэй?

- На семь - Чьто так мало, слушай?

- У меня здесь женщина любимая отдыхает, через семь дней заканчивается путёвка.

- Один живёт? В каком палатэ?

- Не одна...

- Висилит и тебэ поселит! - Спасибо!

Здесь они прожили семь прекрасных дней. Вспоминали санаторий «Карпаты». Люба вспоминала: «Я тогда так влюбилась, что ничего не видела вокруг: как лечилась, чем кормили, как кормили…».

Вода в море была прохладной, но Люба всё равно купалась. Днём гуляли по городу, заходили в кафе. Часто кавказцы почему-то принимали Иванова за своего соотечественника и обращались к нему то на грузинском, то на абхазском языке – это Любу забавляло, и она потом долго смеялась, прикрываясь ладошками. Вечерами ходили в кино или на танцплощадку санатория. Однажды в кино в самом начале сеанса Люба уснула, да так и проспала у Володи на плече весь фильм, он боялся шелохнуться и еле дождался конца сеанса.

Они расстались в Сочи. Поздно вечером Иванов проводил Любу в аэропорт, попрощались впопыхах, так как регистрация уже закончилась, и ей надо было бежать. Двумя часами позже поезд увозил Иванова в Днепропетровск. Он лежал на второй полке купейного вагона и бессмысленно смотрел в мелькавшую за окном темноту. Не спалось. И вдруг, как это с ним частенько бывало и раньше, в его голове сама по себе возникла мысль: «Больше мы с Любой не увидимся!» С этой тягостной мыслью он забылся тревожным сном.

У Иванова и раньше бывали предчувствия. Он обратил на это внимание довольно поздно. А зря! И мама его как-то сказала: «Я боюсь думать. Порой приходит в голову какая-то мысль, а потом так и происходит». Он, будучи исследователем, считал, что всё совсем наоборот – человек считывает информацию о том, что должно произойти. Это у всех так? Или только у них от цыганских корней?

Где же ты, Любовь?

Развалилась огромная страна. Распад Советского Союза принёс много страданий людям, жизнь подавляющего большинства из них значительно ухудшилась, а подчас становилась просто катастрофической. Иванов остался без работы и практически без средств существования. Наука в самостийной Украине стала никому не нужна. Да что наука, ничего не нужно, а главное - люди никому не нужны. Несколько сотрудников с кафедры, молодых людей, умерло, не сумев найти себя в этом бедламе.

Переписка Любы и Владимира стала нерегулярной и вскоре оборвалась. Люба пыталась ему хоть как-то помочь: посылала дозволенные деньги и посылки, но вскоре всё прекратилось.

Шли годы. Иванов периодически пытался навести справки о Любе по имевшимся у него запасным адресам, но один из них исчез, по другому адресу ему не ответили. Она, бывало, снилась ему; быть может, когда ей было плохо?! Как потом выяснилось, Люба тоже пыталась узнать о судьбе Иванова, но всё тщетно…

Новая возможность попытаться найти Любу появилась после освоения Владимиром компьютера, подаренного ему сыном на день рождения. Он искал её в «Одноклассниках», но там её не было; даже пытался найти её мужа, надеясь хоть как-то увидеть какую-нибудь информацию о ней, но и его не находил. Нашёл её подругу (вроде бы) с того времени и отправил сообщение с просьбой рассказать о Любе, но она не ответила. В конце концов, Иванову удалось найти Любину старшую дочь, но он как-то не решался её беспокоить; решил, что это будет запасной вариант. И вот в конце октября 2013 года Иванов уже решился написать Любиной дочери, но перед этим последний раз отправился на поиски в интернет. И вдруг - о, чудо! – в «Одноклассниках» он находит Любу Пухову из Омска! Да, это была она, хоть и несколько изменилась! Его Люба! Огромное непонятное волнение охватило Иванова. Как быть? Он посмотрел состав её семьи: «Дочь Лена – семья». Насторожился, а где же остальные? Развод? Таки состоялся…или автомобильная катастрофа? Иванов думал, как поступить, он боялся потревожить Любу, но потом всё-таки отправил осторожное сообщение: «Будем дружить?»

Люба только начала осваивать компьютер и в этот день впервые самостоятельно зашла на сайт. Она открыла сообщение и замерла – перехватило дух. Какое-то время сидела как заколдованная, не верила своим глазам: «Володя! Жив!» Наконец она очнулась, но от того, что ещё неуверенно владела компьютером и очень волновалась, Люба не смогла ответить. Но это была бы не Люба…, она ночью вызвала подругу, та приехала к ней на такси и помогла отправить Иванову ответ:

-Володя, сообщи свой номер телефона, домашний, я тебе сегодня же позвоню… А насчёт ДРУЖБЫ, то конечно же будем ДРУЖИТЬ! Володя, скорее выходи на связь, я жду! Иванов написал в следующем сообщении номера телефонов, и она тут же позвонила: «Володюшка, миленький, здравствуй!» На какое-то мгновение он потерял дар речи – это был тот же голос, что и двадцать пять лет назад. Придя в себя, и не узнав своего хриплого от волнения голоса, ответил: «Любчик, здравствуй!»

Стали общаться. По несколько часов в день они разговаривали по скайпу. Из её рассказов Иванов узнал, что уже несколько лет нет Коли. У него был лимфогранулематоз. Пять лет они, именно они вдвоём, боролись с этим страшным недугом и, казалось, победили, но… вдруг непонятное кровотечение и смерть. Слёзы, страдания! И тут вдруг заболела Олечка, младшая дочь. Лейкемия! Врачи сказали Любе, что жить Оле осталось две – три недели. Это был приговор. Люба стала лихорадочно искать врачей и лекарства. Продала дачу, машину и купила у израильского врача незапатентованное лекарство. Врачи отказывались им лечить, она настояла. Олечка прожила три года.

Сказать, что Люба тяжело переживала эти потери – это ничего не сказать. Она жила как в тумане. Приходя с работы, где как-то на время отвлекалась, она ложилась на диван отворачивалась к стене, плакала и стонала. Плакала до тех пор, пока её не покидали силы, и забывалась тяжелым сном. Это был скорее не сон, а бред. Так продолжалось год. Одна коллега говорила ей: «Любочка, ты ещё молодая, симпатичная, выйди замуж». Были и предложения. Нет!!! Она не могла даже думать об этом и ежедневно погружалась в свои страдания.

Тридцать лет спустя

И вот вдруг… Появление Иванова вернуло её к жизни. Постепенно она стала улыбаться, разговаривать с людьми – коллегами, знакомыми. Она теперь не ходила, а летала по поликлинике. Эту перемену в ней сразу заметили на работе, заметила и дочка: «Мама, ты стала весёлой, что произошло?» Пришлось рассказать, что нашла в интернете старого знакомого. Более подробно об их закарпатской истории рассказал Лене Иванов после их компьютерного знакомства. При этом он заметил, что такого романа, как обычно бывают в санаториях, у них с Любой не было.

- Приезжай ко мне, Володюшка!

- Любочка, я не смогу. Старый я и больной. Мне уже и до Кировограда доехать нелегко…

- Тогда я приеду!

- Конечно, Люб, весной в начале апреля.

Иванову хотелось, чтобы опять повторилась весна, как двадцать пять лет назад, а Люба усмотрела в этом какие-то его сомнения, нерешительность. - Так долго ждать?! Я приеду сейчас!

- Да, Любочка, приезжай сейчас на половину отпуска, а затем в апреле ещё на половину, чтобы повторить ту далёкую весну, если это возможно…

И Люба приехала. Это произошло второго января 2014 года. В коридоре своего дома, не скрывая слёз, Владимир обнял её крепко – крепко, и они долго стояли так: молча и неподвижно.

Ему казалось, что она совсем не изменилась. Это он теперь постарел и угас, а Люба по-прежнему пылает любовной страстью. Прекрасный трёхнедельный сон пролетел, как одно мгновение. Люба уехала. Иванов бесцельно и бессознательно бродил по опустевшему дому, где со всех углов на него злорадно взирала тоска.

Вновь они ежедневно разговаривали по скайпу. В самом начале разговора обычно обменивались новостями прожитого дня, а дальше чаще всего предавались воспоминаниям. С какой-то сладостной грустью, тянущей сердце, они вспоминали свои встречи двадцатипятилетней давности, когда были молоды, когда страстно и греховно безоглядно любили друг друга. Помимо этого, каждый из них вспоминал и делился эпизодами из своей жизни. Когда Люба вспоминала свою жизнь, Владимир слушал молча, без вопросов, боясь помешать её возвращению в прошлое. Он видел, как она уходила в детство, в школьные и студенческие годы, во взрослую семейную жизнь. В начале таких рассказов её глаза увлажнялись, а лицо озарялось горькой сладостью нахлынувших воспоминаний («… всё прошлое нам будет мило…») Она жила в том времени и месте, где происходили события: будь то учёба и жизнь в общежитии или первая работа по распределению, раннее замужество и дальнейшая семейная жизнь… Люба видела всё это так четко, будто события происходили вчера. Владимир по-своему представлял услышанное: и деревню, где жили родители Николая, куда они часто ездили с детками; и дачу, где много и напряженно трудились… Но вдруг её рассказ прерывался, лицо становилось грустным, опустившимся, а иногда каким-то тревожно испуганным.

- Прости, Володюшка, прости! Тебе может неприятно всё это слышать!

Прости!

Иванов пытался убедить Любу, что нет у него никакого неприятия её воспоминаний. Более того, он часто старался подтолкнуть её к ним, давая возможность в очередной раз прожить счастливые эпизоды жизни, никогда не перебивая её рассказов. Вряд ли такая возможность была у неё в кругу приятельниц.

Так проходили дни и месяцы. Весной, как мечтал Володя, Люба не приехала. Она приехала в октябре на три месяца, дольше нельзя по закону - все законы у нас против людей почему-то. Приехала, и сразу весь его дом, погружённый до того в пыль и уныние, наполнился её кипучей энергией и любовью. Огненный питомец Марса, Овен – Люба, невзирая на свой нынешний возраст и потери, вновь летала на крыльях той давней любви. Владимир тоже был счастлив, правда, уже тихо, без юношеской восторженности: как только может быть счастлив Водолей в его возрасте, когда хочется покоя, чтобы ничего не болело…

Что же теперь, почти тридцать лет спустя? Они так же любят друг друга? Или они любят память той страстной сумасшедшей любви? Им приятно вспоминать, как они любили?..

Даже самый длительный отпуск, как и всё в жизни, когда-то заканчивается. Уехала Люба, и всё поникло и потеряло цвет. И опять виртуальные свидания, и опять ожидание встречи… Летом к Любе из-за границы приезжали дочь с внучкой. Десять дней пролетели, как один миг. То ли из-за краткости отпуска, то ли потому, что все очень энергичные и непоседливые, получилось так, что и не поговорили, как следует. Так часто бывает. Однако успела всё-таки Лена сказать маме, что решила забрать её к себе на постоянное место жительства, и когда Люба ответила, что хочет поехать к Володе, возразила маме: «Зачем это тебе!? Будешь жить с нами!»

Но Владимир и Люба всё-таки надеются на встречу...

2015 г. Октябрь.

…С тех пор прошло несколько лет. Иванов как-то вдруг осознал, что стремительно состарился и задумался над тем, как с течением времени всё меняется. Отшумели страсти, не хочется выяснять отношений и что-то кому-то доказывать – всё становится безразличным, хочется лишь тепла и покоя.

У Любы были другие ощущения. Она говорила, что порой чувства вспыхивают с новой силой, ей неудержимо хочется встретиться вновь.

Что это? Сказывается разница в характерах? Водолей и Овен. Или, скорее всего, разница в возрасте?

… Известно, что есть люди, которым присуще жить в придуманном мире. Хотя некоторым из них удаётся совмещать реальную жизнь с придуманной, создавая в своём сознании идеального героя, перенося его в реальную жизнь, на реального человека. Они могут воплотить в него свой идеал, любить в нём свою мечту, свою любовь, своего единственного. Им так легче жить. И так они могут прожить всю жизнь… Может быть, и Володя с Любой тоже придумали друг друга?